США в борьбе за мировое могущество. Часть 24

8 февраля 2013

Технология работы администрации Дж. Буша-старшего

Глобальные изменения в сфере мировой политики в конце 80-х – начале 90-х гг. позволили многим «реальным» политикам (политическим руководителям, дипломатам, военным и др.) вслед за специалистами по безопасности и представителями академических кругов говорить о грядущей «новой» эре в области международных отношений. «Бархатные революции» в странах Восточной Европы, падение Берлинской стены побудили академическую среду США к поиску обоснования происходящих и предстоящих изменений. В этой связи появляются дискурсы «о новом мировом порядке», «о конце истории» и «столкновении цивилизаций». По мнению французского политолога Д. Биго, появление подобных мифологем является закономерным процессом в силу их жизненной необходимости. Последующий крах биполярной системы выбил почву для «работы» у специалистов по безопасности, которых можно рассматривать в качестве промежуточного «сословия» между «реальными» политиками и представителями академического сообщества. Функции данных деятелей заключались в улавливании стихийных реакций, поступающих от «реальных» политиков и оформление данных реакций в некие теоретические суждения. Наибольшая концентрация подобных специалистов в США наблюдается в первую очередь в Совете Национальной Безопасности (СНБ) и различных внешнеполитических фондах, «обслуживающих» ту или иную американскую партию. Долговременное спокойствие, связанное с эффективным использованием капитала коммунистической угрозы, начиная от Трумэна и заканчивая Рейганом, «на рубеже 90-х гг. подорвало позиции стратегов и акторов сферы безопасности, минимизировало роль специфических знаний в управлении внешней угрозой, которая служила основой их символической власти и социальной легитимности». По мнению того же Д. Биго, одновременное появление множества подобных дискурсов свидетельствует в первую очередь о стремлении сохранения за собой статуса эксперта и советников профессионалов безопасности, способных делать прогнозы в области международных отношений [1, с. 268].

Одной из таких «внешнеполитических мифологем» конца 80-х гг. XX в. стала «мифологема» конца истории американца с японскими корнями Ф. Фукуямы, который занимал должность заместителя директора группы политического планирования Дениса Росса в Государственном  департаменте США [3, с. 260]. Фукуяма констатировал «конец истории», а если точнее, то конец ее смысла. Даже в случае продолжения или возникновения каких-то политических, религиозных или этнических конфликтов их потенциал будет в период «новой» эры международных отношений незначительным или даже отсутствовать, по причине отсутствия смысла их продолжения или начала. Смысл потенциальных войн исчезает, так как враждующие стороны должны с наступлением «новой» эры разделять единые принципы сосуществования в мировом пространстве. В качестве таковых принципов должны выступать победившие в острой борьбе с коммунизмом принципы либеральной демократии, которая является идеальной формой человеческого общежития и даже в перспективе не может быть радикально улучшена. В этой связи известное изречение У. Черчилля о том, что «у демократии много недостатков, но у нее есть и одно достоинство, состоящее в том, что до сих пор никто не изобрел ничего лучшего», и в последующие поколения останется актуальным и хрестоматийным.

Распад Советского Союза в декабре 1991 г. был воспринят в качестве идеологической победы. Восприняв должным образом умозаключения по поводу конца смысла истории, и вытекающих из этого последствий специалисты сферы безопасности, а вслед за ними и представители «реальной» политики записали данную глобальную победу либерализма на свой счет. Классическим примером либеральной демократии выступала, несомненно, американская либеральная демократия, а весь исторический опыт развития США должен был свидетельствовать о единственно правильном и единственно возможном пути развития остального мира. Кризис американской экономики, наметившийся в последние годы правления Р. Рейгана и отчетливо проявившийся в годы правления Дж. Буша навевали на республиканскую администрацию явственный пессимизм по поводу ближайшего развития событий. Вовремя подвернувшаяся «глобальная революция» в системе международных отношений и реальная эффективная демонстрация американской военной мощи в ходе удачной кампании в Персидском заливе вернули былую уверенность в специалистов от сферы безопасности.

Глобалистские заключения Ф. Фукуямы, приведенные в его работе «Конец Истории», более характерные для последующих демократов, незаметно вернули к жизни незабвенные лозунги политического реализма Г. Моргентау. Прежде всего, это относится к феномену силы – власти. Современные эпигоны Г. Моргентау от сферы «реальной» политики «рассматривали крах биполярности как американский триумф, и если меньше настаивали на ценностях, то делали акцент на резком изменении в распределении власти в мировом масштабе, в особенности после «войны в Заливе», которая вернула военному измерению новый блеск» [1, с. 281]. Использование появившихся академических дискурсов было единственно возможным в условиях фактического провала деятельности подобных специалистов. Сотрудники СНБ, государственного департамента и аналитики Пентагона и в кошмарном сне не могли представить развал СССР в 1991 г., притом, что вся их деятельность, в конечном счете, замыкалась на эту цель.

Использовав определенные настроения, в том числе академической среды, администрация Дж. Буша приступила к оформлению своей внешнеполитической позиции с учетом произошедших и происходивших изменений. При анализе внешней политики периода нахождения старшего Буша у власти не представляется возможным выделить хотя бы пару концептуальных документов, опираясь на которые можно было бы уяснить внешнеполитическую стратегию республиканской администрации Дж. Буша в сфере внешних отношений. В качестве основных источников для подобного анализа можно использовать президентские речи перед различными аудиториями, на которых артикулировались внешнеполитические послания администрации. Уже в первые месяцы нахождения у власти республиканскую администрацию Дж. Буша подвергли жесткой критике за медлительность, нерешительность: «Весной 1989 г. нас критиковали за медлительность стратегического анализа те, кто ожидал, что мы будем просто продолжать тот курс, который унаследован от администрации Рейгана. Пресса почти ежедневно вопрошала, когда у нас будет закончен анализ, и даже высказала предположение, что он не даст никаких результатов... появились статьи о том, что у администрации не было философии, конструктивных идей и стратегии, и она просто плыла по течению» [2, с. 54].

Критика требовала реакции и администрация подготовила четыре речи президента. Речь Буша от 17 апреля 1989 года в зале муниципалитета провинциального городка Хэмтрэка была посвящена ситуации в Восточной Европе. Речь от 12 мая в университете Энн и Мэри в штате Техас посвящалась взаимоотношениям с СССР. Третья речь 21 мая в Бостонском университете актуализировала политику США в отношении стран Западной Европы и речь от 24 мая в Академии береговой охраны «в соответствии с местом события была посвящена вопросам внешней стратегии и проблемам контроля над вооружениями в 90-х годах». Речи американского президента в отсутствии концептуальных документов являются уникальными источниками в анализе внешней политики и процесса формирования данной политики.

Знаковым является телевизионное обращение президента Буша к американскому Конгрессу 11 сентября 1990 г. Тогда президент не только обратился к конгрессменам за одобрением военной операции против Ирака. Буш и его команда начали формулировать свое принципиально новое видение мира, мира, складывающегося после окончания полувековой холодной войны. Президент в обращении к конгрессменам указал на то, что времена изменились радикально и теперь ни один диктатор в мире не может использовать себе на пользу конфронтацию между Востоком и Западом. «Мы переживаем, – говорил Буш, – уникальный и экстраординарный период зарождения нового партнерства всех народов. Кризис в Персидском заливе дает нам редкую возможность перехода к тому, что является еще одной целью США на данном этапе – новому мировому порядку, который вполне способен родиться на основе преодоления нынешних трудностей». Этот порядок, по словам Буша, будет свободен от боязни террора, но даст возможность установить прочный мир и всеобщую справедливость. Это будет эра, когда каждая нация с востока и запада, с севера и юга получит возможность расцвета и гармоничной жизни, утверждал президент США.

Через полгода (29 января 1991 года) последовало очередное, третье для Буша послание Конгрессу. Американский президент вновь возвращается к своей идее нового мирового порядка. Буш говорил, что уже два столетия Америка борется за свободу и сегодня является мировым лидером на пути к ней. На повестке дня не просто судьба маленькой страны – Ирака, на повестке дня большая идея, идея нового мирового порядка, в рамках которого можно достичь того, к чему всегда стремилось человечество – мира и безопасности, свободы и торжества закона. Такой мир, по словам Джорджа Буша, стоит того, чтобы за него бороться, стоит того, чтобы стать основой будущего мира для наших детей. Мы, уверенно говорил американский президент, можем наконец воспользоваться нынешними возможностями и достичь этого нового мирового порядка, где не будет жестокости, а любая агрессивность будет сталкиваться с коллективным отпором. «Перед нами встает видение нового партнерства наций, перешагнувших порог «холодной войны». Партнерства, основано на консультациях, сотрудничестве и коллективных действиях, особенно через международные и региональные организации. Партнерства, объединенного принципом и властью права и поддерживаемого справедливым распределением расходов и обязанностей. Партнерства, целью которого является приращение демократии, приращение процветания, приращение мира и сокращение вооружений».

Последнее высказывание президента США содержит те определяющие принципы, на которых американскому правительству предстоит проводить внешнюю политику, а в более широком смысле это принципы «нового мирового порядка». Во-первых, это верховенство права (законов), в том числе и при разрешении конфликтов; во-вторых, эффективное использование мирных ресурсов в разрешении конфликтов, опираясь на соответствующие международные организации; в-третьих, сокращение вооружений, контроль над ними.

Однако неожиданная победа американской модели демократии сыграла с администрацией Дж. Буша злую шутку. Шутка заключается в неожиданности наступления этой победы. Американские стратеги и теоретики потеряли ориентиры и не могли оперативно отказаться от биполярной системы международных отношений, как некогда немецкие генералы, вынужденные в 1914 г. объявить войну России в силу неспособности изменить подготовленные планы ведения войны на два фронта. Республиканская администрация задумывала «новый мировой порядок» как концепцию по созданию благоприятной для США инфраструктуры, способствующей распространению растущего влияния после окончания холодной войны на длительный период. Первоначальные иллюзии по поводу предстоящего «абсолютного» мира постепенно утрачивались. Администрация Белого дома приходит к пониманию того, что конфликт между Ираком и Кувейтом не последний, который потребует вмешательства мирового сообщества, в том числе и Соединенных Штатов. «Группировка Буша исходила из того, что рост нестабильности в мире угрожает национальной безопасности США, если не сейчас, то в перспективе, и что, следовательно, пользуясь свойственной переходному периоду незавершенностью, подвижностью происходящих процессов, Соединенным Штатам необходимо активно вовлекаться в них, чтобы, по возможности, попытаться задать им отвечающие стратегическим американским интересам параметры» [9, с. 39].

Упомянутые национальные интересы, как концептуальная основа внешней политики, были абсолютной догмой для всех республиканских администраций, как прошлого, так и настоящего. Если теоретическое обоснование подобного наполнения внешней политики представила в середине XX в. «Школа политического реализма», то одним из первых «реальных» политиков, кто обосновывал зависимость проведения внешней политики от национальных интересов был именно президент США от республиканской партии начала века – Теодор Рузвельт. «Рузвельт был первым президентом, настаивавшим на том, что долг Америки – распространять свое влияние на весь земной шар и строить отношения с миром на основе концепции национальных интересов... Рузвельт основывался на предположении, что США являются такой же державой, как и все прочие, а не уникальным воплощением добродетелей. И если интересы страны сталкиваются с интересами других стран, Америка несет на себе обязательство собственной мощью переломить ситуацию в свою пользу» [4, с. 33]. Указание на схожесть американского государства с другими государствами является знаменательным. «Согласно концепции Рузвельта, Америка должна была стать нацией в ряду прочих наций: могущественнее, чем большинство из них. Но все, же и ей следует подчиняться историческим законам равновесия сил». Именно данной схемы в большей степени придерживались все последующие республиканские администрации, в отличие от демократов, которые как истинные последователи «международного морализма» Вудро Вильсона отводили США особенную роль, заключающуюся в исполнении роли путеводного маяка для всего остального человечества. При этом заранее отметим, что те же самые демократы в будущем не раз использовали разработанную Т. Рузвельтом и теоретически обоснованную схему зависимости проведения внешней политики от национальных интересов.

Ведущий теоретик современного американского «республиканизма», внесший значительный вклад во все доктрины республиканских администраций от Никсона до Буша, Генри Киссинджер утверждал, что с окончанием холодной войны настало время для строительства нового мирового порядка, который, как и в прошлом, несмотря ни на что, будет определяться только имеющимися национальными интересами. «Отсутствие всеобъемлющей угрозы как идеологической, так и стратегической, дает нациям свободу ведения внешней политики, во все большей степени базирующейся на сиюминутных национальных интересах. В международной системе, для которой характерно наличие, возможно, пяти или шести великих держав и множества меньших государств, порядок должен возникнуть в основном, как и в прошлые столетия, на базе примирения и балансирования соперничающих национальных интересов».

Подвергая резкой критике «международный морализм» демократов, Генри Киссинджер указывает на то, что, начиная от президента Буша, и последующим поколениям американских политиков придется засучив рукава «формулировать концепцию национальных интересов и объяснить, как обеспечение национальных интересов – в Европе и Азии – служит поддержанию равновесия сил. Америке потребуются партнеры в деле сохранения равновесия в ряде регионов мира, и этих партнеров не всегда придется выбирать из одних лишь моральных соображений. Потому четкое определение национальных интересов потребуется для того, чтобы существенным образом направлять американскую политику».

Активное вовлечение США в международные дела, основанное на базе национальных интересов, является центральным положением концепции «нового мирового порядка». В качестве центральных приоритетов своей внешнеполитической стратегии (стратегии национальной безопасности) США рассматривали, во-первых, распространение «победившей» либеральной демократии и ценностей рынка; во-вторых, обеспечение глобальной безопасности. Помимо глобальных целей в 1991 г. в документах Белого дома уже вырисовались контуры подхода к урегулированию потенциальных межнациональных конфликтов и к возможному противоречию в системе международного права, заключающемуся в нерушимости территориальных границ, с одной стороны, и самоопределением и соблюдением прав граждан с другой. Важнейшими составными частями данного подхода являлись: «способствовать предоставлению широких прав национальным меньшинствам; выработать единые критерии признания нарождающихся государственных образований, обращая внимание, прежде всего на их приверженность демократии, согласие с международными стандартами защиты прав человека, уважение существующих границ, гарантирование прав национальных и религиозных меньшинств; определить критерии военного вмешательства в защиту прав человека и национальных меньшинств с учетом того, что традиционный принцип невмешательства во внутренние дела подвергается в современных условиях, определенной корректировки со стороны международного сообщества» [6, с. 29-30].

Анализируя положения представленного подхода, необходимо обратить внимание на утверждение, которое ставит под сомнение один из важнейших принципов международного права – невмешательство во внутренние дела другого государства, полноправного члена мирового сообщества. Чиновники Белого дома сочли данный принцип частично устаревшим и признали необходимость его корректировки. Не менее важным является утверждение о том, что такое вмешательство может быть военным, не просто осуждение, порицание и введение всевозможных санкций, а именно, военная операция.

Обозначение подобного положения во внешнеполитических документах США отражает осознание трансформации международных отношений, связанной, прежде всего с крахом биполярной системы. В условиях биполярного противостояния подобное положение в принципе не могло быть осуществлено, например, в сфере влияния Советского Союза. Крушение в 1991 г. СССР и политика, проводимая им в последние месяцы своего существования (например, СССР не препятствовал в ООН политике США в отношении Ирака), укоренили в сознании американских политиков выпавший на их долю и время шанс продемонстрировать внешнеполитическое величие собственной страны. «В мире по окончании «холодной войны» Соединенные Штаты остались единственной сверхдержавой, которая обладает возможностью вмешательства в любой части земного шара».

Естественно, что в условиях «победившей» модели либеральной демократии приверженность этой самой демократии как критерия возможности применения вооруженных сил должна определяться самими носителями данной демократии, а кто, кроме США и их союзников, доказали себя ее истинными последователями. Проанализировав постсоветский расклад внешнеполитических сил, в том числе в Совете Безопасности ООН, можно было бы предположить, что, имея практически абсолютную лояльность со стороны Великобритании и Франции и прозападную политику Российской Федерации в лице министра иностранных дел А. Козырева и нежелание Китая вмешиваться в дела, его прямо не затрагивающие, США могли рассчитывать на успешность в реализации своей стратегии национальной безопасности.

При этом американское правительство осознавало, что в продвижении этих целей оно должно нести серьезные материальные издержки. Однако часть обозначенных издержек должна лечь на союзников, которые, по мнению стратегов США, осознавали для себя подобную «участь». Однако проблема и заключается в том, что не все осознавали или желали осознавать свою участь. События последующих лет (Гаити, Сомали, Югославия) показали, что подобные ожидания не всегда оправдывались, а значит, в определенной мере и ожидания, связанные со всей концепцией «нового мирового порядка», в конечном счете, также не оправдывались. Значительная доля стран мирового демократического лагеря была не готова нести материальные, финансовые и людские затраты, а в значительной мере потери в защиту общедемократических завоеваний при отсутствии непосредственной угрозы собственным национальным интересам, которые не распространялись так широко и глобально, как у США. «Мировое сообщество в достаточной степени готово сотрудничать в деле «поддержания мира» – то есть в обеспечении существующих соглашений, не оспариваемых какой-либо из сторон, – но в достаточной мере уклончиво относится к «обеспечению мира», то есть подавлению реальных вызовов мировому порядку. Это неудивительно, ибо даже США до сих пор не выработали ясной концепции того, чему будут противодействовать в одностороннем порядке после окончания «холодной войны» [4, с. 733].

Альтруистические попытки, предпринятые США по установлению «нового мирового порядка», после прохладного отношения со стороны американских союзников, в конечном счете, выливаются в состояние, при котором администрация Дж. Буша была вынуждена пытаться усилиями одного государства (США) добиться «абсолютной» безопасности путем наращивания военной мощи. Наращивание военной мощи и затрат на проведение стратегии национальной безопасности требовали прежде всего увеличения бюджетных ассигнований. Однако годы правления Дж. Буша пришлись на период спада экономической активности и, как следствие, экономический кризис. В этой связи Дж. Буш не смог найти поддержки в оппозиционном «демократическом» Конгрессе и, самое главное, у граждан Америки. «Опросы населения обычно показывали, что если страна не вела войну или не была втянута в кризисную ситуацию, то американцев гораздо больше интересовали проблемы внутренней, а не внешней политики» [7, с. 370-371].

Американцы весьма болезненно относятся к собственному благосостоянию, а при ухудшении последнего их в меньшей степени интересуют внешнеполитические инициативы. В 1992 – 1994 годах – отношение к внешней политике впервые за несколько десятилетий стало одним из ключевых для американского электората. Если прежде почти не было сомнения в правильности активистской внешней политики, ныне почти столь же ясно, что страна обращается, прежде всего, к внутренним нуждам. Когда перед американцами стоит выбор между собственным экономическом благополучием и распространению демократических ценностей, где то в Африке или Азии, то американцы выбирают первое. После того как национальному правительству удастся восстановить данное благосостояние, американский народ более снисходительно относится к глобалистским устремлениям своего руководства. «Американцы, привыкшие к нормальной жизни, не желают жертвовать даже незначительной толикой своего благополучия ради футуристических глобальных проектов. На сегодняшний день подавляющее большинство американского населения стоит на той точке зрения, что руководству страны непозволительно затрачивать столько сил и средств на продвижение идеала демократии и рынка за границей, когда масса вещей требует починки и замены в собственном американском доме» [9, с. 36].

Экономический кризис, поразивший американскую экономику в годы нахождения у власти Дж. Буша, вызвал к жизни пессимистические настроения по поводу возможности проведения столь явно выраженной активистской внешней политики и возможности после краха биполярной системы эффективно выполнять возложенные на себя функции мирового лидера. Подобные пессимистические настроения не возникли неожиданно, они имели место и раньше. Преимущественно американский упадок прогнозировался в сфере экономики и на то имелись опасения. Время появления данных исследований приходятся на годы спада экономической активности в 70-е – начало 80-х гг., а также время «кончины рейганомики» в 1987 – 1991 гг. Наиболее критическими исследованиями по поводу перспектив развития США являлись работы Пола Кеннеди: «Воскрешение и грехопадение великих держав: Экономические изменения и военные конфликты от 1500-2000» и «Готовясь к двадцать первому веку». Используя статистические данные (экономические, социальные и др.) по поводу развития американского государства, П. Кеннеди пришел к неутешительным выводам и поставил под сомнение утверждение подавляющего числа американских аналитиков по поводу грядущего «Американского века» [10, с. 88-98].

Пессимистические настроения части американской академической среды распространились на широкие массы населения. По результатам многочисленных социологических опросов популярность президента Дж. Буша в начале 90-х гг. если не прогрессивно, но все-таки падала. В декабре 1991 г. популярность Буша впервые за все время пребывания во главе администрации упала ниже отметки 50 %. Как свидетельствуют опубликованные результаты опроса, проведенного по заказу телекомпании Эй-Би-Си и газеты «Вашингтон пост», лишь 47 % американцев выразили общее удовлетворение деятельностью Буша на посту президента, 50 % выставили ему неудовлетворительную оценку. Активное вовлечение США во внешнеполитические вопросы вызывало не только непонимание, но заслуженную критику и осуждение политики республиканской администрации, в том числе и стратегии национальной безопасности. Претензии на наведение «нового мирового порядка» в мире поляризировало американское общественное мнение, резонно полагающее, что сперва стоило навести порядок в самих США [9, с. 35].

Американская политическая элита вслед за населением раскололась условно на лагерь «неоинтервенционалистов» и «неоизоляционистов». При этом заметим, что подобная стратификация американской политической элиты существовала на протяжении всей истории американского государства и особенно проявилась в XX веке. Исторически сложилось так, что республиканцы преимущественно тяготеют к изоляционистскому лагерю, а демократы со времен В. Вильсона к лагерю интервенционалистов. Однако тот же изоляционизм нельзя понимать как абсолютную замкнутость периода XIX – начала XX веков.

Современный американский изоляционизм представлен в видоизмененной и адаптированной к современным реалиям форме. Несмотря на то, что за четыре года пребывания в Белом доме республиканская администрация Дж. Буша предприняла две крупные военные операции в Панаме и Персидском заливе, мы не можем в сравнении с деятельностью администрации Б. Клинтона отнести действия республиканцев к стойкому интервенционнизму или изоляционизму. Действия американцев в Панаме или в Персидском заливе отвечали жизненным интересам США. Операция в Панаме по сохранению контроля над Панамским каналом и операция «Буря в пустыне» отвечала первостепенным политическим и экономическим интересам, заключающимся в недопущении господства враждебной державы в стратегическом регионе земного шара (Панама) и обеспечении доступа к материальным ресурсам мира (Персидский залив). Весьма четко по этому поводу высказался в своих воспоминаниях республиканский президент Р. Никсон: «Мы не можем позволить себе отстаивать каждую пядь свободного мира. Такая политика быстро истощила бы наши ограниченные возможности. Вместо этого нам следует научиться проводить различия между нашими важными и первоочередными геополитическими интересами. Западная Европа, Япония, Персидский залив, Мексика и Канада – вот те страны, которые находятся в сфере первостепенных интересов Америки... Большинство остальных стран, находящихся в других регионах мира, лишь в незначительной степени влияют на безопасность стран, входящих в круг наших первостепенных и второстепенных интересов, и, соответственно, интересуют нас меньше [7, с. 373].

В любой из перечисленных ситуаций находящаяся в Белом доме администрация, вне зависимости от партийной принадлежности, предприняла адекватные меры и в Панаме и в Персидском заливе. Отстаивание жизненных национальных интересов в современной ситуации нельзя рассматривать как проявление интервенционализма в отличие от ситуации, при которой США начинают вовлекаться в разного рода конфликты, которые напрямую не относятся к сфере жизненно важных интересов и условно могут быть отнесены к сфере преходящих периферийных интересов.

Последовательный американский изоляционизм конца XX века заключался в концентрации внимания на внутренних аспектах развития страны (федеральный долг, бюджетный дефицит, преступность и др.) вместо внешнеполитических. В этой связи мы не можем отнести внешнеполитическую позицию администрации Дж. Буша к последовательному изоляционизму, так как успехи данной администрации в политике внутренней, в отличие от внешней, оставляли желать лучшего и, даже более, они практически отсутствовали. Но с другой стороны, явно интервенциалистская внешнеполитическая программа «нового мирового порядка» преимущественно оставалась таковой на бумаге.

После того как американские инициативы в сфере внешней политики не нашли живого отклика у своих союзников по причине огромных материальных затрат и натолкнулись на жесткую критику внутри страны, Белый дом снизил свою внешнеполитическую активность, что проявилось в действиях республиканцев на Балканах, когда они передали урегулирование зарождающегося межэтнического конфликта европейцам. При этом подобная первоначальная реакция по поводу ситуации на Балканах отвечала как раз обозначенным национальным интересам США. В этом конфликте, в отличие от Панамского или Персидского не затрагивались жизненные интересы американского государства.

Противоречивость внешней политики США (лавирование между изоляционистской и интервенционалистской линией поведения) объясняется еще тем обстоятельством, что администрация Буша на протяжении всего своего срока пребывания постоянно находилась под критикой как «демократического» Конгресса так и своих правых «собратьев» по партии. Позиция демократов была скорее конъюнктурной, чем отвечающей идеологическим установкам американских демократов, обозначенных еще В. Вильсоном в своих знаменитых «Четырнадцати пунктах».

Демократы на всем протяжении в отличие от республиканцев занимали явно выраженную интервенционалистскую позицию. Их «изоляционистская мимикрия» конца 80-х – начала 90 гг. отвечала конъюнктурным интересам, заключающимся главным образом в том, чтобы после республиканского десятилетия занять президентское кресло в Белом доме. В преследовании данной цели все средства хороши. В этой связи «демократический неоизоляционизм», заключающийся в том, что, в отличие от 1941 г., величайшие вызовы США лежат в пределах ее границ, а не за рубежом, является при учете последующего внешнеполитического поведения администрации Б. Клинтона чрезмерно натянутым.

В отличие от ожидаемой демократической критики, критика республиканских правых внешнеполитических начинаний Дж. Буша была для последнего наиболее болезненной. Поражение Дж. Буша на президентских выборах от Б. Клинтона дало почву для разговоров о том, что внутрипартийные разногласия республиканцев не позволили мобилизовать достаточных ресурсов для победы в президентской гонке. Условно Дж. Буша и его окружение можно отнести к «левоцентристскому республиканизму».

Еще в 1980 г. Джордж Буш предпринял свою первую президентскую кампанию, в результате первого этапа которой должен был определиться кандидат от республиканской партии. В результате данного этапа обозначились два претендента, одним из них был Дж. Буш, а вторым будущий президент США Р. Рейган. В мае 1980 г. по настоянию своего ближайшего друга, сыгравшего в политической карьере семейства Бушей важную роль, Джеймса Бейкера, Буш прекратил предвыборную борьбу. Тогда Рональд Рейган стал единственным кандидатом от республиканцев, что способствовало предотвращению партийного раскола и мобилизации ресурсов на победу в борьбе с демократами.

«Знакомые американские журналисты рассказывали, что в тот момент Буш еще не был морально готов сложить оружие и бросить все силы на помощь своему сопернику Рейгану. Но Бейкер не стал ждать, когда его друг и политический наставник примирится с мыслью о поражении. В конфиденциальном порядке он сообщил нескольким доверенным репортерам, что Джордж Буш выходит из игры... Если бы Буш тогда промедлил со снятием своей кандидатуры, то, по широко распространенному в Вашингтоне мнению, он попросту не получил бы от Рейгана предложение баллотироваться на выборах в качестве «второго номера» – кандидатом в вице-президенты. Говоря иными словами, своевременный совет и решительные действия Бейкера в далекие майские дни 1980 года в известной степени продолжили Бушу дорогу в Белый дом восемь лет спустя. «Джордж никогда этого не признает, но я могу это сделать: вице-президентство было запасным вариантом, – скажет Бейкер после выборов. – Я постоянно об этом думал и при каждой возможности старался приглушить риторику в адрес Рейгана» [3, с. 247].

После победы Буша на выборах 1988 г. и ухода значительной части команды Рейгана «левоцентристский» республиканизм новой администрации стал преобладающим в среде республиканцев, однако это не означало исчезновение оппозиции внутри партии. Выборы 1988 г. в силу договоренностей и в силу устоявшейся традиции, по которой вице-президент предыдущей администрации становиться официальным кандидатом от партии, ознаменовались менее заметной борьбой для простых обывателей, но важной для нашего исследования. Одним из оппонентов от республиканской партии в 1988 г. выступил видный республиканский деятель конгрессмен Боб Доул. Именно он впоследствии стал олицетворять правое крыло республиканской партии, резко критиковавшее политику Буша. После поражения в 1992 г. Буша от Клинтона именно Доул становится лидером республиканского большинства в Конгрессе и лидером партии в целом, оттеснив на второй план техасский клан Бушей. Поправевшая и постаревшая с приходом Доула республиканская партия в сравнении с мобильной и легко адаптирующейся молодой партией демократов проиграла очередную президентскую кампанию 1996 г. Клинтону – Гору. Доул в свое время не доверился совету бывалого республиканца Р. Никсона, данному политикам и проиллюстрированному на примере того же Доула. Никсон советовал меньше доверять опросам общественного мнения и больше слушаться своей внутренней интуиции. «При окончательном анализе самым точным результатом опроса является «чутье» самого кандидата на ход кампании. Боб Доул – великолепный, тонко чувствующий ход кампании политик – промахнулся во время предварительных выборов в 1988 году в Нью-Гэмпшире, доверившись своим специалистам по опросам общественного мнения, а не своей интуиции. Посчитав, что он намного опережает Джорджа Буша, Боб сделал несколько резких выпадов по телевидению и в результате проиграл» [7, с. 302]. Возле Доула не было такого человека, вроде Дж. Бейкера, который мог бы подсказать ему сделать правильный выбор. Вокруг Доула не было той команды единомышленников – профессионалов, которых сумел собрать Буш в 1988 году.

В своих мемуарах Джордж Буш пишет о том, что ему повезло работать с тремя республиканскими президентами: Ричардом Никсоном, Джеральдом Фордом и Рональдом Рейганом. «Изучение их опыта позволило мне понять как должна строиться внешняя политика и система национальной безопасности, как надо работать с Конгрессом и вообще почувствовать, с какими проблемами встречается Президент» [2, с. 26]. Как пишет Буш он «намеревался стать Президентом, который держит руль в своих руках. Я хотел, чтобы ключевые фигуры моей внешнеполитической команды знали, что я буду детально вникать в проблемы обороны, международной торговли и внешней политики, но в тоже время не буду пытаться постичь все нюансы и сложности политики» [2, с. 27]. Президент окружил себя сильными людьми и не боялся делегировать им полномочия. Данные принципы позволили Бушу сформировать следующую внешнеполитическую команду.

Буш сохранил государственного секретаря в качестве основного исполнителя решений и советника президента в вопросах внешней политики, но решил отвести большую автономность в этой сфере советнику президента по национальной безопасности, который руководил работой аппарата Совета национальной безопасности. По закону СНБ состоит из четырех членов: президента, вице-президента, госсекретаря и министра обороны. Директор ЦРУ, председатель комитета начальников штабов и советник президента по вопросам национальной безопасности участвовали в заседаниях СНБ в качестве советников.

Фигура государственного секретаря США в администрации Буша Джеймса Бейкера заслуживает особого внимания. Удачи и неудачи республиканской администрации во внешней политике в той или иной степени можно отнести на счет этого человека. Назначение Дж. Бейкера государственным секретарем было сверхбыстрым. Сразу же после победы 9 ноября 1988 г., не покинув свой родной штат Техас, Буш на своей первой конференции в качестве победителя объявил о своем первом назначении на пост государственного секретаря Джеймса Бейкера [3, с. 240]. Столь быстрое назначение многие из аналитиков первоначально назвали поспешным. Главным недостатком Бейкера многочисленные оппоненты считали отсутствие внешнеполитического опыта. Данный аргумент вновь обозначился в начале 90-х гг., когда стратегия национальной безопасности под названием «новый мировой порядок», подверглась всесторонней критике, в том числе и внутри партии. Влиятельный исследовательский центр, объединяющий преимущественно правых республиканцев «Фонд Наследия», создал в 1991 – 1992 гг. альтернативный внешнеполитический проект, подвергший в ряде положений концепцию «нового мирового порядка» суровой критике. Главным недостатком внешней политики Буша правые республиканцы признавали грандиозность планов, при отсутствии реальных ресурсов для их реализации.

Действительно Бейкер не имел значительного опыта на поприще внешней политики. Однако он прошел серьезную школу аппаратной работы в подразделениях Белого дома, в частности в 1980 по 1985 гг. он занимал пост руководителя аппарата Белого дома. Пост руководителя аппарата президента нередко считают вторым по влиянию во всей администрации, по причине того, что именно ее руководитель определяет приоритет рассмотрения тех или иных дел или тех или иных бумаг, направляемых президенту США [3, с. 248].

На протяжении пяти лет правые республиканцы рассматривали фигуру Бейкера «в качестве одного из главных препятствий в проталкивании собственной повестки дня и рекомендации через Белый дом» [3, с. 250]. Уход Бейкера в 1985 г. из аппарата президента в министерство финансов негативным образом отразился на деятельности аппарата Белого дома (скандал Иран – контрас), но позволила самому Бейкеру получить опыт во внешнеэкономической сфере. «В качестве министра финансов, он совершил поездки в 17 стран, возглавлял американские делегации на различных переговорах по международным проблемам, был лично знаком с руководителями всех крупнейших союзников США. К тому же на протяжении восьми лет, сначала как руководитель аппарата сотрудников Белого дома, а потом как министр финансов, неоднократно принимал участие в заседаниях Совета национальной безопасности, на которых обсуждались и принимались решения по важным внешнеполитическим вопросам» [3, с. 253]. Так что определенный опыт на поприще внешней политики он уже имел.

Приход Бейкера в «Фогги боттон» ознаменовал существенную смену руководящего состава государственного департамента. Президент при всей сложности подбора нужных людей для заполнения должностей высшего эшелона предоставил своему ближнему окружению свободу выбора помощников. Бейкер в заместители взял себе Лоуренса Иглбергера и президент одобрил этот выбор, так как у последнего был большой опыт, он служил за рубежом в качестве посла, занимал ключевые посты в Госдепартаменте в администрациях Форда и Рейгана. Как отмечала впоследствии Б. Скоукрофот «привлечение Лари в огромной степени способствовало повышению процессионального уровня разработки и воплощения наших решений в области национальной безопасности» [2, с. 34].

Помимо Бейкера знаковой фигурой в администрации Буша становится Брент Скоукрофт возглавивший Совет национальной безопасности. Скоукрофт сформировал новую систему СНБ после чего президент определял руководителя Совета в качестве основного менеджера в сфере внешней политики. При Буше фигура советника по безопасности становится определяющей. В своих воспоминаниях Буш пишет: « Я старался держать Брента в курсе проблем и принципиальных решений. Брент присутствовал при моих важных разговорах в Диком Чейни или Джимом Бейкером. Били отдельны случае, особенно в напряженные месяцы объединения Германии или «Бури в пустыне», когда Бейкер информировал меня по телефону и я одобрял те или иные его действия, но я всегда потом сообщал об этом Бренту или знакомил его с материалами. Обычно все просьбы переговорить со мной по телефону по вопросам безопасности или внешней политики проходили через Брента» [2, с.43]. Брент пользовался самым широким доверим президента, в том числе в вопросах подбора кадров. Именно в аппарате СНБ появляется будущий советник по безопасности и будущий государственный секретарь США Кандолиза Райс. «Я остановил свой выбор на Конди потому, что она глубоко знает советскую историю и политику, умеет объективно и сбалансировано оценивать происходящее, обладает острым умом, склонна к стратегическому мышлению и концептуализации. Она прошла стажировку в Объединенном комитете начальников штабов достаточно хорошо ориентировалась в современных военных делах. Она была очаровательна и непринужденна, но когда ситуация требовала, могла быть тверда как сталь» [2, с. 44].

Заседания СНБ, как правило, начинались ежедневно в 8 утра и проходили в два этапа. Сначала президенту предоставляла информацию разведка, а после доклада ЦРУ начиналась вторая часть. Именно советник по безопасности следил, чтобы на этих ежедневных совещаниях не принимались решения, затрагивающие интересы других министерств и агентств, связанных с обеспечением национальной безопасности. Эти утренние совещания у президента по воспоминаниям Б. Скоукрофта «играли очень важную роль в определении внешней политики» [2, с. 36].

В свое время президент Рейган расширил состав участников заседания СНБ за счет лиц, которые не входили по закону в состав этого органа. При новой администрации наметилась стремление «свести число участников к необходимому минимуму, чтобы создать условия для серьезного откровенного диалога и уменьшить риск утечки» [2, с. 41]. В дальнейшем это тенденция была реализована в создании нового высшего неформального совещательного органа, так называемой «сердцевинной группы», которая продолжала действовать на протяжении всего срока администрации. Скоукрофт отмечает, что «уже на первом этапе администрации я понял, что крупномасштабная дискуссия в полном составе Совета национальной безопасности – не совсем подходящее место для серьезного и откровенного разговора высших советников президента. Некоторых смущает присутствие работников аппарата СНБ, что, по их мнению, увеличивает риск утечки важных сведений. Я предложил провести первоначальное обсуждение в Овальном кабинете в узком составе с участием Куэйла, Бейкера, Чейни, Иглбергера, Гейтса, Сунуну и меня самого. Президенту это предложение понравилось, и такое совещание состоялось» [2, с. 49]. В дальнейшем, несмотря на то, что официальные заседания СНБ проводились регулярно, работа указанной неформальной группы, принимавшей практические решения, была скорее правилом, чем исключением.

Дискуссии, которые разворачивались на «сердцевинной группе» импонировали президенту Бушу, и он одобрил в дальнейшем практику подобных начинаний: «Мне нравился обмен мыслями между Чейни, Бейкером и Скоукрофтом. Их новаторские предложение позволяли нам продвигаться в нужном направлении... Эти дискуссия позволяла мне убедиться в том, что лучшие умы работали на тем, что надо делать дальше, и я с нетерпением ждал претворения этих идей в практическую политику» [2, с. 52].

К лучшим умам своей администрации Буш относил и министра обороны США, а именно Ричарда Чейни. Знаковую фигуру не только в администрации Буша старшего, но и в администрации будущего президента США Джорджа Буша младшего. Изначально на должность министра рассматривался Б. Скоукрофт и он сам желал занять именно этот пост, но президенту Скоукрофт был необходим на должности советника по безопасности. Выбор президента пал на Дика Чейни, который тогда был видным представителем республиканской партии в нижней палате Конгресса и старшим членом Комитета по разведке, а значит был хорошо информирован в военных вопросах. При президенте Форде Чейни руководил аппаратом Белого дома и знал процесс формирования политики в администрации, а сам президент Буш стал руководителем ЦРУ. Скоукрофт же занимал в администрации Форда должность советника по безопасности. Можно предположить, что командная связка Буш – Скоукрофт – Чейни и примкнувшего позже к ним Бейкера сформировалась за долго до 1988 года.

По мнению многих экспертов, военный блок во внешней политике США был наиболее проработанным, а внешнеполитические инициативы, исходящие от венных были наиболее прагматическими и реалистичными. В этой связи в дополнении к министру обороны еще одним важным участником команды по вопросам национальной безопасности, внешней политики является председатель Объединенного комитета начальников штабов. После ухода адмирала Кроу по предложению Д. Чейни председателем данного ведомства становиться весьма популярный в армии будущий герой войны в Персидском заливе чернокожий генерал Колин Пауэлл [5, с. 340]. Буш был знаком с Пауэллом с администрации Рейгана, где Пауэлл являлся советникам Рейгана по национальной безопасности.

Именно ведомству К. Пауэлла принадлежит один из последних заслуживающих внимание документов затрагивающих внешнюю политику. В январе 1992 г. Объединенный Комитет Начальников Штабов выпускает «Национальную военную стратегию» [18]. В предисловии к этому документу Колин Пауэлл формирует видение сложившейся обстановки в мире и роль США в меняющемся мире, которые, в отличие от глобалистических положений «нового мирового порядка», выглядят значительно реалистическими и понятными для населения. «Сущность нашей национальной безопасности последние 45 лет определялась политикой сдерживания Советского Союза и его коммунистической идеологии. Но в течении трех последних лет в мире события развивались стремительно: рухнула Берлинская стена, прекратил существование Варшавский пакт, объединилась Германия, демократия победила в странах Восточной Европы и окрепла в странах Латинской Америке, была отражена агрессия Ирака против Кувейта, а СССР оказался в ситуации коллапса, как в физическом, так и моральном плане... США по прежнему стремятся к мировому лидерству, распространяя культурное, политическое и экономическое влияние на страны мира... Мы можем достойно встретить любой брошенный нам вызов в обозримом будущем, полагаясь при этом силу, сократившуюся по сравнению, с той, что мы имели недавно. Наша мощь для 90-х гг. заключается в базовой (тотальной, объединенной) мощи, т.е. всей совокупности всех наших активных и резервных компонентов армии» [18]. Процитированный отрывок несет на себе большую функциональность и преемственность с аналогичными документами предшествующих администраций США.

Отмеченная выше практика кулуарных решений по вопросам внешней политики нашла неоднозначную оценку в экспертном сообществе. Подобная практика, на первый взгляд, не содержит недостатков, однако, это только на первый взгляд. Стиль руководства Буша и его соратников в большей мере напоминал стиль руководства не президента Рейгана, а «плохо» окончившего президента Р. Никсона. Главным недостатком подобного руководства являлось то, что важнейшие решения принимались узкой группой людей без всестороннего обсуждения, а в большей мере без процедуры всестороннего привлечения разноплановых специалистов. Например, руководство государственного департамента, приняв то или иное решение, должно было проводить разъяснительную политику внутри своего же ведомства, что было бы лишним в случае коллегиального или всестороннего принятия того решения. «Вкус Буша и Бейкера к секретной дипломатии, их тенденции к тому, чтобы многое ставить на личные отношения с зарубежными лидерами, привычка концентрировать принятие политических решений в руках немногих, предпочтительно в своих собственных, делает их более открытыми для нападок, если ситуация выходит из под контроля», – констатирует журнал «Ю.С. ньюс энд Уорлд рипорт» [3, с. 262]. Создав прецедент в необходимости объяснения свои решений внутри собственных же ведомств, администрация Буша была вынуждена вести и соответствующие разъяснения через средства массовой информации в американском обществе. Столкнувшись с частичным непониманием внутри собственного ведомства, чиновники госдепартамента, в конце концов, не справились с работой по пропаганде новой стратегической инициативы под названием «новый мировой порядок» и в обществе в целом.

Критика внешнеполитического процесса заставляют нас обратиться к вопросу принятия внешнеполитических решений. В современной американской политической науке существует целый ряд подходов к анализу процесса принятия внешнеполитических решений. В этой связи интерес представляет исследование Стива Йетива, доцента Университета Олд Доминион. Его труд «Постижение внешней политики: принятие решений в США и война в Персидском заливе» интересен, прежде всего, для тех, кто занимается исследованиями внешнеполитического процесса вообще [20].

На материале войны в Персидском заливе 1991 года Стив Йетив делает ряд полезных обобщений относительно процесса принятия государственных решений в США. С. Йетив исследует процесс принятия решений 1991 г. о начале войны в Персидском заливе на основе четырех уже известных по литературе групп моделей и предлагает пятую, разработанную им самим. Обобщая полученные выводы, автор стремится не только объяснить действия администрации в конкретных ситуациях, но и предложить собственные, альтернативные и более рациональные по мысли исследователя, варианты решений. В итоге автор предлагает в качестве инструментария анализа пять моделей принятия внешнеполитических решений, а именно: модель рационального выбора» (RAM); когнитивная модель (Cognitive model); модель группового мышления» (Group think); модель оценки политики правительства (Government Politics model); модель оценки внутриполитических факторов (Domestic politics analysis) [20, с. 5].

«Модель рационального выбора» предполагает, что решение принимается единственным и рационально мыслящим лидером на основе присущего ему понимания национального интереса государства. Рациональный выбор предполагает идентификацию целей, вариантов действий, ожидаемых последствий и только затем принятие внешнеполитического решения. Данная модель позволяет дать ответ на следующие принципиальные вопросы: каковы были объективные факты, повлиявшие на ситуацию в критические моменты; какова была природа национальных интересов, которые преследовал субъект; каким образом он стремился максимизировать выгоды и минимизировать издержки; каков был характер стратегических взаимодействий и их эффект.

В 1991 г. Вашингтон начал военную операцию против Багдада, исходя из того, что после захвата Кувейта иракскими войсками в 1990 г. под угрозой оказались жизненно важные интересы США в регионе Персидского залива: Ирак захватил контроль над 19% мировых запасов нефти. Кроме того, на действия администрации серьезно влияли мотивы общего стратегического характера, связанные с необходимостью формирования новой системы международных отношений, в которой США желали играть ведущую роль.

По словам Брента Скоукрофта при разрешении кризиса 1991 г. в Персидском заливе американские политики пытались действовать так, чтобы создать модель будущего разрешения кризисов в условиях после окончания «холодной войны». «Именно таким образом формировался новый мировой порядок. Мы хотели создать модель воздействия на агрессора», – отмечал Б. Скоукрофт [20, с. 92]. Исчерпав дипломатические и экономические варианты давления на Ирак, США сочли оптимальным решением применение вооруженной силы. Отчасти неизбежность войны объяснялась и общей неустойчивостью военно-политических отношений США с Ираком, состояние которых лучше всего можно понять в контексте теории игр, в частности «дилеммы заключенных»: не доверяя друг другу и не имея возможности свободно общаться, обе стороны находятся в противостоянии, в сущности, не предполагают, что между ними возможные реалистические договоренности [20, с. 53]. «Модель рационального выбора» позволяет понять мотивы стратегического и внешнеполитического характера, однако не помогает ответу на вопрос: «в какой степени и каким образом лица, принимавшие решения, интерпретировали ситуацию на разных этапах кризиса, формулировали различные варианты решений и оценивали поступавшую информацию» [11].

Второй моделью является «когнитивная модель» или «модель когнитивного анализа». Данная модель акцентирует внимание на личностных качествах политика, а также на их политическом опыте и пристрастиях. В основе когнитивного анализа процесса принятия внешнеполитических решений лежит принцип иррациональности выбора. Если модель «рационального выбора» рассматривает правительство страны как единого субъекта (актора), то при когнитивном подходе исследуется совокупность акторов, т.е. индивидуумов, принимающих участие в выработке политики и принятии внешнеполитических решений. Деятельность «сердцевинной группы» в администрации Буша является иллюстрацией подобного подхода в принятии решений.

«Когнитивная модель» предполагают, что субъекты (акторы), принимающие решения, не имеют доступа к объективной информации, находятся в очень жестких временных рамках, обременены избыточными требованиями к обработке информации. Все это создает дополнительные ограничения для рационального выбора. Когнитивные модели полагают, что акторы в процессе принятия внешнеполитического решения скорее полагаются на готовые схемы и личностные суждения, а не на анализ, строящийся на оценке издержек и выгод. Процесс принятия внешнеполитических решений в соответствии с когнитивными теориями a priori иррационален и пристрастен.

Одним из ключевых инструментов когнитивной модели является «теория аналогий». В соответствии с ней внешнеполитическое решение принимается на основе предыдущего опыта и анализа с учетом исторических параллелей. Например, один из главных разработчиков когнитивного метода Юэн Фун Хон считает, что политические лидеры используют аналогии не просто для оправдания собственной политики, но и выполняют специфические когнитивные коммуникативные функции по обработке информации в процессе принятия внешнеполитических решений [13]. По мнению Стива Йетива во многом повлиявшим на решения президента Буша, оказалась, проводившаяся им мысленно историческая аналогия между захватом Ираком Кувейта (1990 г.) и «Мюнхенским сговором» (1938 г.), а также внешней политикой нацистской Германии вообще. По материалам книги, в период с момента начала иракской агрессии против Кувейта весной 1990-го и августом того же года президент Буш в своих выступлениях упомянул «мюнхенский сговор» не менее 15 раз! Мышление «по аналогии», отмечает автор, способствовало ужесточению курса Вашингтона и формированию резко отрицательного образа Саддама Хусейна. Варианты не силового решения конфликта практически перестали рассматриваться президентом.

Третьей моделью является «модель группового мышления» или «теория группового решения» (Groupthink) была разработана американским социальным психологом И. Янисом. Модель восходит к социальной психологии. Основными условиями для «срабатывания» такой модели являются: во-первых, изоляция группы от внешних источников информации и мнений, способных изменить убеждения присутствующих; во-вторых, отсутствие традиции беспристрастного лидерства; в-третьих, отсутствие норм, требующих проведения систематических процедур принятия решений для отслеживания альтернативных вариантов; в-четвертых, схожесть социального происхождения и идеологических воззрений участников группы [20, с. 104]. Сплоченность и единство группы воспринимается как более важное, чем реалистичность фактов, а стремление членов «группы» к единодушию превосходит их мотивацию реалистически оценивать альтернативные решения проблемы.

В случае ситуации вокруг Ирака в 1990 – 1991 гг. большинство этих условий были налицо. «Сердцевинная группа» а команде Буша была чрезвычайно сплоченным коллективом благодаря как общности социального происхождения, так и длительной совместной работы, что позволяло ей избегать долгих дискуссий. Дополнительным фактором, позволяющим судить об эффективности именно этой модели, было наличие внешнего врага, работавшее на сплоченность группы [20, с. 111]. В данном случае нужно оговориться, что как в любой иррациональной системе принятия решений создание «устойчивой группы» и наличие самого феномена группового процесса принятия решений не обязательно приводит к отрицательному результату. Однако риск выбора неоптимального решения и, соответственно, появление кризисной ситуации повышается многократно.

Элементы так называемого «группового мышления» присутствовали в деятельности ближайшего окружения Дж. Буша старшего на всем протяжении внешнеполитической деятельности его администрации. Однако они не оказали на нее фатальное влияние. Использование одной лишь данной модели не дает концептуального ответа в отношении причин формирования такой группы, которые, очевидно, лежат за рамками научного метода, используемого при построении модели. Формально логические построения, такие как характеристики группы (изолированность, избыточная гомогенность) описывают лишь часть реальности и их можно отнести к функционированию любых социальных групп, призванных принимать решения.

«Модель оценки политики правительства» была разработана американским политологом Г. Аллисоном, а затем переработана им в соавторстве с Ф. Зеликовым. Данная модель, наряду с организационно-процессуальной моделью является своего рода альтернативой модели «рационального выбора» и демонстрирует междисциплинарный подход к анализу принятия внешнеполитических решений. Внешнеполитическое решение рассматривается как результат сложной игры между членами бюрократической иерархии и правительственного аппарата, каждый из которых имеет свои интересы, взгляды и представления о приоритетах внешней политики. Однако Йетив отмечает, что результаты, полученные на основе применения этой модели, не особенно интересны, поскольку в рамках «сердцевинной группы» почти не возникало противоречий, большинство решений было сформулировано президентом априорно, а потому сколько-нибудь интересной игры взаимодействий разных точек зрения просто не получилось [20, с. 136]. По мнению сторонников данного подхода, внешняя политика есть продукт согласования интересов и «торговли» различных органов и ведомств, возникающий в результате сложных взаимодействий внутри этих ведомств. Сторонники этой теории, как правило, опираются на значительный эмпирический материал, высвечивающий существенную роль, которую играют «аппаратные игры».

Однако при применении данной модели велик соблазн свести процесс принятия внешнеполитических решений к договоренностям или даже сговору нескольких влиятельных лиц или группировок. Реальность намного сложнее: нужно отметить, что ведомства при принятии или лоббировании тех или иных решений вынуждены учитывать интересы множества групп давления, как внутри политической элиты, так и за ее пределами. Однако системные ведомственные интересы играют определенную роль в американской политической системе в целом.

Модель «оценки внутриполитических факторов» предложена С. Йетивом. Политики принимающие решения, уделяют большое внимание достижению целей внутриполитического характера, а не внешнеполитического. Первый тип целей – выполнение личных и институциональных задач (формирование положительного образа лидера, достижение успеха в решении внутриэкономических проблем). Второй тип целей можно назвать «популяризаторскими» (например, формирование у электората положительной оценки решения о военной кампании). С. Йетив полагает, что метод «конструирования образов» международных проблем может способствовать достижению обоих типов целей. В конкретном случае демонизация президента Ирака С. Хусейна и его сопоставление с А. Гитлером, а также создание стереотипа «Ирак – глобальная угроза» позволили администрации США решить целый ряд политических задач. Военно-индустриальный комплекс и министерство обороны получили врага, а республиканская партия добилась преимущества на промежуточных выборах в сенат в 1990 г. отчасти благодаря переключению внимания избирателей с проблем дефицита бюджета на ход военных действий в Ираке. Самому президенту посредством риторики о победоносной войне и формировании нового мирового порядка удалось на время сбить накал обвинений в недальновидности и «слабохарактерности». В результате даже журнал «Newsweek», с 1987 г. критиковавший Буша за «слабохарактерность», тем не менее назвал его в 1990 г. «истинно американским борцом» [20, с. 90]. В такой ситуации к концу октября 1990 г. Буш и его советники были настолько заинтересованы в войне с Ираком, что перспектива вступления в переговоры с ним стала попросту иллюзорной.

Внутренняя политика оказывает существенное влияние на процесс принятия внешнеполитических решений, но внутриполитические задачи, которые американская элита решала в период правления Дж. Буша старшего, вынудило администрацию отойти от постулирования идеи глобального «нового мирового порядка», оставляя ее последующим поколениям, и сосредоточивается на наиболее рационалистических и функционально понятных для американцев идей.

Эволюция внешнеполитических инициатив республиканской администрации за четырехгодичный период пребывания у власти демонстрирует перманентную ситуацию поиска решений в значительной трансформации сферы международных отношений. Идейные шатания от глобалистических положений концепции «нового мирового порядка» к реалистическим и функционально понятным положениям военной стратегии США говорят о поиске новой модели поведения американского государства в условиях осознаваемого единоличного лидерства. Анализ концептуально-теоретических оснований внешней политики администрации Джорджа Буша позволяет прийти к следующим выводам.

Во-первых, трансформация всей системы международных отношений в конце 80-х – начале 90-х гг. ХХ века вызвала острую необходимость поиска новой модели взаимоотношений основных и второстепенных субъектов международных отношений. Старые наработанные внешнеполитические схемы не отвечали складывающимся обстоятельствам и требовали от их создателей принципиально новых теорий и концепций, обосновывающих происходящие и предстоящие изменения. В силу абсолютной неготовности соответствующих специалистов адекватно ответить на принципиальные вызовы международной системы, специалисты по безопасности вынуждены были использовать академические дискурсы («о новом мировом порядке», «о конце истории» и др.) для выработки своих внешнеполитических схем и в большей степени для сохранения за собой соответствующего статуса экспертов и профессионалов безопасности, способных делать прогнозы в области международных отношений.

Во-вторых, анализ внешней политики США времен правления Дж. Буша предполагает обязательный анализ целого ряда документов, официальных речей и статей позволяющих более или менее профессионально произвести соответствующий анализ, так как единого фундаментального документа, раскрывающего стратегию национальной безопасности США не существует.

В-третьих, концепция «нового мирового порядка» воспринималась как концепция по созданию после победы в холодной войне благоприятной для цивилизованных стран, и в первую очередь США инфраструктуры способствующей распространению растущего влияния на длительный период. Данная концепция в своей основе продолжала обосновывать зависимость проведения внешней политики США от национальных интересов, что является несомненным доказательством идеологической близости современных республиканцев с республиканизмом начала века Теодора Рузвельта и школой политического реализма Г. Моргентау. Все важнейшие внешнеполитические акции администрации Буша (операция в Панаме и в Персидском заливе) являются тому явным подтверждением.

В-четвертых, в качестве центрального приоритета стратегия национальной безопасности США рассматривала распространение победившей либеральной демократии в ее американском варианте и обеспечение глобальной безопасности. Положение об обеспечении глобальной безопасности наряду с контурами нового подхода к урегулированию потенциальных конфликтов являлись принципиально новыми положениями, сформулированными внешнеполитической стратегией США. Возможные конфликты американская администрация Буша предлагала урегулировать на основе принципов международного права. Однако один из важнейших принципов международного права принцип нерушимости границ начинает приходить в противоречие с принципом самоопределения. Республиканцы в этой связи впервые предложили изменить существующие критерии военного вмешательства во внутренние дела тех стран, которые не придерживаются принципов «победившей» либеральной демократии. Обозначение подобного положения во внешнеполитических документах США отражает осознание трансформации международных отношений, связанной прежде всего с крахом биполярной системы и осознание себя единственно оставшейся сверхдержавой.

В-пятых, глобалистические установки предложенной концепции «нового мирового порядка» в силу своей нереалистичности, глобальности и необходимости затрат на их реализацию значительных материальных ресурсов не нашли реальной поддержки не только у своих ближайших союзников по НАТО и ЕС, но в конечном счете у себя дома. Благополучная Европа довольно уклончиво прореагировала на американское предложение по поддержанию мира и подавлению потенциальных и реальных вызовов складывающемуся мировому порядку. Рациональные европейцы до поры до времени не желали тратить значительные материальные ресурсы тем более в условиях плохой экономической конъюнктуры.

В-шестых, концепция «нового мирового порядка» не нашла поддержки у американского общества, которое согласно социологическим опросам вслед за европейцами отвергло новые внешнеполитические инициативы команды Буша, считая их нереальными и чрезмерными в условиях экономического падения, в котором находилась американская экономика во второй половине 80-х начале 90-х гг. Когда перед американцами стоит выбор между своим собственным материальным благополучием и распространением демократических ценностей где-то в Африке или Азии, то американцы выбирают первое. После того как национальному правительству удается восстановить данное благосостояние, американский народ более снисходительно относиться к глобалистическим устремлениям своего руководства.

В-седьмых, неприятие новой внешнеполитической концепции со стороны ближайших союзников и собственного населения, прежде всего, указывает на грубейшие ошибки «авторского коллектива» (чиновников государственного департамента и СНБ), ее создавшего. Методы выработки решений, привнесенных, в частности, новым руководством внешнеполитического ведомство в лице Дж. Бейкера, имели как несомненные плюсы, так и значительные изъяны. Привлечение к работе в своем ведомстве специалистов из академической среды для генерации новых идей является несомненным достижением, однако отстранение от данной сферы значительной сферы профессиональных дипломатов не относится к достижениям Бейкера. Принцип пирамидального руководства в отличие от коллегиального Шульца также не принес положительных дивидендов, а возможно негативным образом сказался на итоговом результате.

В-восьмых, кулуарность принимаемых решений не способствовала благожелательному восприятию данных решений не только принципиальными противниками демократами, которых можно условно отнести к «конъюнктурным изоляционистам», но, самое главное, вызвало серьезную внутрипартийную критику со стороны ее консервативной части. Неспособность администрации мобилизовать внутренние ресурсы на благоприятное и безболезненное прохождение новой внешнеполитической концепции кардинальным негативным образом сказалось на более важном политическом событии, а именно, на президентских выборах, в результате, которых в ноябре 1992 г. победили демократы.

В-девятых, в американской политической науке существует целый ряд подходов к анализу процесса принятия внешнеполитических решений. Американским исследователем С. Йетив выделяет пять основных типов моделей принятия внешнеполитических решений: модель рационального выбора; когнитивная модель; модель группового мышления; модель оценки политики правительства; модель оценки внутриполитических факторов. В принятии внешнеполитических решений о войне ключевую роль сыграл фактор личности президента Буша-старшего. Его личное влияние и опыт, прекрасные отношения со многими влиятельными политиками той поры, понимание международной ситуации, инициативность, оказываемая ему поддержка со стороны «сердцевинной группы» обеспечили ему возможность фактически безальтернативного продвижения к силовым действиям, например в Панаме и Кувейте. Наиболее оптимальные варианты интерпретации действий администрации Дж. Буша старшего, получаются при сочетании эмпирического анализа с политической теорией. Модель рационального выбора позволяет получить представление о том, как и почему Соединенные Штаты начали войну. Однако она не позволяет объяснить поведение субъектов, которые кажутся иррациональными или мотивированными интересами не государства, а отдельных групп или личностей. Эти «темные места» процесса принятия решений позволяет отчасти «осветить» анализ на базе использовании четырех моделей, ориентированных на изучение внутриполитических факторов, таких, как психологические особенности и черты поведения политиков, их взаимодействие в ходе принятия решений в группе или в рамках формальных бюрократических процедур.

В-десятых, критика со стороны «последовательных изоляционистов» (консервативная часть республиканцев и демократов) и «конъюнктурных изоляционистов» (левоцентристская часть демократов), а также со стороны подавляющей части американского общества вынудила республиканскую администрацию Джорджа Буша отложить претворение в жизнь концепции «нового мирового порядка» и в срочном порядке разрабатывать более реалистичную и функциональную внешнеполитическую стратегию. В январе из недр Объединенного Комитета Начальников Штабов выходит «Военная стратегия безопасности США», которая в силу ведомственной принадлежности оказывается более «приземленной» и преемственной по отношению к предшествующим документам подобного рода.

Литература:

1. Биго. Д. Проблемы безопасности: теоретические дискуссии и институциональный контекст // Международные отношения: социологические подходы. / Рук. Авт. колл. Проф. П.А. Цыганков. - М.: Гардарика, 1998. 352 с.
2. Буш Дж. , Скоукрофт Б. Мир стал другим. Пер. с англ. М.: Международные отношения, 2004. 504 с.
3. Игнатьев И. Джеймс Эддисон Бейкер. «Младший брат» президента / О них говорят. М., 1991.
4. Киссинджер Г. Дипломатия. Пер. с англ. В. В. Львова / Послесл. Г. А. Арбатова. М., Ладомир, 1997. 848 с.
5. Кто есть кто в мировой политике / Редкол.: Кравченко Л. П. (отв.ред.) и др. М.: Политиздат, 1990 559 с.
6. Михеев В.С. Новые подходы в Европейской политике Вашингтона. Концепция «нового атлантизма» // США: экономика, политика, идеология. 1993.
№ 2. С. 23-31.
7. Никсон Р. На арене. Воспоминания о победах, поражениях и возрождении. М.: Новости, 1992. 440 с.
8. Смитиенко Б.М. «Америкоцентризм» и полицентризм в мировой экономике на рубеже 20-21 столетий // США и внешний мир. Материалы 4 научной конференции Ассоциации изучения США. М.: Изд-во МГУ, 1997. 256 с.
9. Спасский Н. Новое мышление по американски: танго без партнера // Мировая экономика и международные отношения. 1992. № 7.
10. Трофименко Г.А. Сверхдержава ли Америка? // США и внешний мир. Материалы 4 научной конференции Ассоциации изучения США. М.: Изд-во МГУ, 1997. С. 88-97.
11. Устинова Ю. Как правильно начинать войну [Электронный ресурс]. URL: http://www.intertrends.ru/seventh/015.htm [Дата обращения: 30.10.2010 г.]
12. Уткин А.И. Сомнения сверхдержавы // США: экономика, политика, идеология. 1994. № 11.
13. Khong Y.H. Analogies at War: Korea, Munich, Dien Bien Phu, and the Vietnam Decisions of 1965. Princeton University Press. 1992. 304 pp
14. Hyland W. The case for Pragmatism. America and the World 1991-1992 // Foreign Affairs, 1992, January.
15. Kennedy P. The rise and fall of great powers: Economic changes and military conflicts from 1500-2000. N.Y., 1987
16. Kennedy P. Preparing for The Twenty – First Century. N.Y., 1993.
17. Modelsky G. The long cycle of global and the nation state // Comparative studies in society and history. 20. 1978. April, 214-238.
18. National Military Strategy of the USA, January 1992. [Электронный ресурс]. URL: http: // dosfan.lib.uic.edu/dosfan.html. [Дата обращения: 30.08.2001 г.]
19. Olson M.The Rise and Decline of Nations: Economic Growth, Stagflation, and Social Rigidities. New Haven: Yale University Press, 1982.
20. Yetiv S. Explaining Foreign Policy: U.S. Decision-Making and the Persian Gulf War. Baltimore – London: The Johns Hopkins University Press, 2004. 288 p.

 

 
Что получит человек, когда он завоюет весь мир, но потеряет душу?
Евангелие от Марка 4: 10
Тот, кто в политике занимается только разоблачением лжи и при этом не придумывает новой, того быстро забывают.
В. Швебель