США в борьбе за мировое могущество. Часть 4

23 января 2013

История внешней политики и дипломатии США 1917-1945 гг.

Президенты:
28. Вудро Вильсон, 4 марта 1913 – 4 марта 1921
29. Уоррен Гардинг, 4 марта 1921 – 2 августа 1923
30. Калвин Кулидж, 2 августа 1923 – 4 марта 1929
31. Герберт Гувер, 4 марта 1929 – 4 марта 1933
32. Франклин Рузвельт, 4 марта 1933 – 12 апреля 1945
33. Гарри Трумэн, 12 апреля 1945 – 20 января 1953

Смена образа: от изоляционизма в мировые лидеры

Две мировые войны, разделённые небольшим межвоенным периодом, были следствием противоречий, вызванных мировыми экономическими кризисами: Первая мировая война – кризисом начала 1900-х годов, Вторая – кризисом 1929-1933 годов. Обе войны были развязаны с жестокой расчётливостью крупной буржуазии, пренебрегающей ради своих прибылей жертвами миллионов людей и лишениями народов. И нет оснований считать, что природа империализма изменилась, опыт XX века предупреждает современников об угрозе такого развития событий.

Первая мировая война велась за передел мира – передел колоний, Вторая – уже за мировое господство одной из ведущих держав в противостоящих военных блоках империалистических государств. На межимпериалистические противоречия, приведшие ко Второй мировой войне, наложились и межформационные – между империализмом и первым в истории социалистическим государством – СССР. Каждый из империалистических блоков имел целью либо уничтожить СССР, либо его ослабить настолько, чтобы подчинить своим интересам и изменить общественный строй. При этом овладение территорией и ресурсами Советского Союза, России считалось необходимым для достижения мирового господства.

Период, предшествовавший Второй мировой войне, явился переломным в истории США. Страна оказалась в состоянии глубочайшего кризиса, поставившего под вопрос само существование капиталистической системы в США. По образному выражению американского писателя Джона Стейнбека, в Америке созревали «гроздья гнева». Спасение американскому капитализму принес «новый курс» президента Франклина Рузвельта (1933 – 1945 гг.), означавший небывалый рост государственного вмешательства в экономику и социальные отношения. Острая политическая борьба, сопровождавшая проведение реформ, требовала достижения согласия хотя бы по вопросам внешней политики. Учитывая настроения народа, американское правительство пошло на демонстративное дистанцирование от международных проблем, в первую очередь европейских, где к тому же воочию стала проявляться угроза возникновения новой мировой войны. В 1933 году США сорвали международную конференцию по проблеме стабилизации мировой экономики в Лондоне, показав свое намерение заниматься спасением собственной экономики без учета пожеланий других стран.

В США 30-е годы стали периодом открытого доминирования изоляционизма. Изоляционизм – термин, преимущественно используемый для обозначения направления во внешней политике, в основе которого лежит идея невовлечения в дела иных государств, наций, народов, этносов. Применительно к экономике изоляционизм приводит к автаркии когда внешний товарный оборот сводится к минимуму.

Изоляционистское движение в США приобрело в эти годы еще более сложный характер, чем в прошлом. Можно выделить четыре фракции, составлявшие это движение: две традиционные – демократическая и имперская, и две новые, обусловленные спецификой момента – леворадикальная и профашистская. Представители каждой из них преследовали собственные цели. Демократическое течение выступало против американского вмешательства в европейские проблемы, т.к. опасалось, что США, как и в годы Первой мировой войны, вмешавшись в войну, похоронят перспективу либеральных реформ. Имперские изоляционисты отстаивали свой священный принцип «свободы рук», рассчитывая, что истощение противоборствующих в Европе сторон откроет Америке путь к мировому лидерству. Леворадикальные изоляционисты видели в призывах к участию в борьбе против агрессивных государств ловушку, попавшись в которую, американский народ утратит возникшую возможность путем радикальных преобразований создать «справедливое общество». К тому же они исходя из опыта Первой мировой войны и послевоенного развития не видели существенной разницы между Германией и Италией, с одной стороны, и Великобританией и Францией – с другой, считая и тех и других империалистическими державами, схлестнувшимися из-за дележа мира. Представители профашистского течения опасались, что вмешательство США, если оно произойдет, будет неминуемо направлено против Германии и Италии, а это означало, по их мнению, крах фашистских режимов и создание условий для дальнейшего распространения коммунизма.

Изоляционистские настроения, и без того сильные в стране, занятой своими внутренними проблемами, еще более усилились в результате деятельности комитета Ная (сентябрь 1934 – февраль 1936 г.), созданного сенатом США для расследования причин вступления Америки в Первую мировую войну. Заслушав многочисленных свидетелей ( а среди вызванных в комитет был даже сам Дж. П. Морган – крупнейший финансист страны), комитет пришел к выводу, что Америка не просто вступила в войну, но была втянута в нее ради обеспечения корыстных целей крупных финансистов и производителей оружия США. Комитет раскрыл также механизм массированной пропаганды, направленной на обработку общественного мнения в пользу Антанты.

Материалы деятельности комитета легли в основу принятого в 30-е годы в США законодательства о нейтралитете. Принятие законов стимулировалось обострением международной обстановки. В 1935 году Италия начала агрессию против Эфиопии, в 1936 году началась война в Испании, превратившаяся в своеобразную репетицию Второй мировой войны. В 1937 году Япония развернула боевые действия в Китае. Война неотвратимо приближалась. В Америке перспектива нового мирового конфликта вызвала взрыв политической активности изоляционистов, поставивших своей целью исключить факторы, ведущие к участию США в Великой войне. Три закона о нейтралитете, принятые в 1935 – 1937 годах, запрещали продажу американского оружия воюющим странам, перевозку оружия и военного снаряжения на американских судах, а также плавание американских судов в зонах военных действий. Запрещалось участие американских граждан в военных конфликтах под угрозой утраты гражданства, их плавание на судах воюющих стран и т.д. Еще ранее, в 1934 году, специальный «акт Джонсона» отказывал в предоставлении займов и кредитов странам, не выплатившим Соединенным Штатам свои военные долги. Специальным актом в январе 1937 года эти положения были распространены и на гражданскую войну в Испании. Правда, и здесь была предпринята попытка не лишать совсем уж страну выгоды от заморских военных конфликтов. Закон о нейтралитете 1937 года вводил принцип «cash-and-carry» (плати и вези), разрешавший продажу американского оружия воюющим странам при условии оплаты наличными и вывоза закупленного оружия из США на собственных кораблях. Объективно, с учетом складывавшейся ситуации этот принцип был более выгоден Англии и Франции, чем их противникам, в силу явного преобладания этих стран на морях. Но по форме принятые законы были официальной декларацией нежелания Америки втягиваться в европейские конфликты.

Сам Ф. Рузвельт был давним поклонником идей В. Вильсона о руководящей роли США в мире. Осенью 1937 года он выступил в Чикаго со своей знаменитой «карантинной речью», в которой завуалировано высказался за коллективные действия по предотвращению военной угрозы. Но хор возмущенных голосов изоляционистов заставил его пойти на попятный. Тем не менее США пристально следили за развитием международной ситуации, демонстрируя по мере возможности близость своей позиции к позиции своих бывших союзников по Первой мировой войне.

Резкий поворот Ф. Рузвельт совершил в политике по отношению к Советскому Союзу. Осознавая роль СССР как сдерживающего фактора и в Европе, и тем более в Азии, он отказался от демонстративного игнорирования Советского государства и установил в 1933 г. с СССР нормальные дипломатические отношения.

Изменилась и политика США в Латинской Америке. На смену открытому вмешательству пришла политика «доброго соседа». США вывели войска из Гаити, отказались от поправки Платта на Кубе, пересмотрели кабальные условия договора с Панамой, заявили о готовности поддержать процесс реформ в Бразилии, несколько либерализовали условия торговли со своими южными соседями, начав практиковать новые договоры с ними на условиях взаимности. Хотя зачастую изменения в американской политике носили декларативный характер и были обусловлены ухудшением международной обстановки. В то же время США продолжали поддерживать режим Сомосы в Никарагуа (по принципу «Сомоса, конечно, сукин сын, но он наш сукин сын»), подняли шум из-за национализации иностранной собственности в Мексике. Для них Латинская Америка продолжала оставаться этаким «задним двором». Доктрину Монро ни-кто отменять не собирался.

Гораздо труднее стало проводить в жизнь принцип «открытых дверей» в Азии. Япония открыто бросила вызов старым колониальным державам, провозгласив лозунг «Азия для азиатов». Это напрямую угрожало интересам США, и США готовились встретить этот вызов. Рузвельт начал исподволь готовить нацию к будущему конфликту, делая это, однако, крайне осторожно и постепенно.

Летом 1939 года неизбежность войны осознавалась буквально всеми. Накануне открытия военных действий в Европе конгресс США в четвертый раз обратился к проблеме нейтралитета. Развернулись ожесточенные дебаты. Сторонники коллективных действий против стран-агрессоров делали все для пересмотра ставших одиозными положений закона. Но успеха не добились. Буквально перед нападением Германии на Польшу закон о нейтралитете получил новое подтверждение. Есть точка зрения, что решение американского конгресса в определенной степени подкрепило решимость германских лидеров пойти на развязывание войны.

С началом европейской войны США сохранили свой принцип стороннего наблюдателя. Но только внешне. На протяжении 1939 – 1941 годов Америка шаг за шагом приближалась к полному участию в войне. Особенно важные вехи на этом пути: решение об обмене устаревших эсминцев на английские базы в Карибском море в сентябре 1940 г. (помощь Англии в борьбе против Германии, когда Англия осталась практически в полном одиночестве); установление патрулирования американских военных кораблей в Атлантике, облегчавшего борьбу англичан против германских подводных лодок (апрель 1941 г.), расширение военных ассигнований и военного производства и, наконец, знаменитый закон о «ленд-лизе», обеспечивавший Соединенным Штатам роль «арсенала демократии» (март 1941 г.). Уже летом 1941 года участие США в войне было делом времени. Не случайно, формально невоюющая страна стала одним из инициаторов принятия так называемой Атлантической хартии (август 1941 г.), провозгласившей основные цели ведения войны против германского блока. Рузвельт поддержал Советский Союз, когда Германия начала осуществление своего «плана Барбаросса», а впоследствии распространил на СССР закон о «ленд-лизе» (7 ноября 1941 г.).

И все же вплоть до нападения японцев на американскую базу в Пирл-Харборе вступать в войну Рузвельт не решился. Американское мнение было по-прежнему преимущественно изоляционистским. Агрессивный акт Японии (7 декабря 1941 г.) эту проблему снял. Не случайно уже в те времена возникла версия, что американский президент сознательно спровоцировал это нападение Японии, т. к. был уверен, что другого пути к участию в войне у него нет.

В годы Второй мировой войны резко возросла военная мощь Соединенных Штатов. Была введена всеобщая воинская повинность, создана многомиллионная армия, самый мощный в мире флот и небывалые по масштабам военно-воздушные силы. К концу войны США вплотную подошли к созданию ядерного оружия. Американские вооруженные силы сражались на тихо-океанском и европейском театрах военных действий, участвовали в освобождение от войск Оси Северной Африки, Италии, вместе с английскими войсками осуществили высадку в Нормандии. К концу войны ни один человек в мире не мог отрицать тот факт, что Соединенные Штаты уверенно вышли на лидирующие позиции.

Вторая мировая война резко активизировала старые концепции американской гегемонии в будущем послевоенном мире – и среди интервенционистов, и среди правых изоляционистов. Но исходя из опыта 1919 года они понимали: участие США в войне должно быть более впечатляющим, а роль – решающей. Способствовало этим планам исчезновение Франции с политической арены после ее поражения и оккупации, а также все более возраставшая зависимость от США их давнего соперника Великобритании. У. Черчилль в конце концов смирился с новой ролью Англии в качестве младшего партнера богатой заокеанской республики. Сложнее обстояло дело с другим партнером по коалиции – Советским Союзом, роль и влияние которого в ходе войны росли еще большими темпами, чем влияние Соединенных Штатов. Новый расклад сил обусловил планы американского президента на послевоенное время. Рузвельт считал необходимым максимальное ослабление Германии, Италии и Японии и создание блока четырех держав – США, Англии, Китая и СССР – для обеспечения необходимого контроля над мировыми делами. Заинтересованность Рузвельта в послевоенном сотрудничестве с СССР обусловила поведение американского президента в ходе переговоров «большой тройки» в Тегеране и Ялте, результаты которых до сих пор вызывают резкую критику со стороны американских правых кругов. Рузвельт был готов пойти на предоставление Советскому Союзу в будущем займов и кредитов на восстановление разрушенной экономики, при этом рассчитывая на то, что расширение торгово-экономических контактов между двумя странами будет способствовать все большему включению СССР в мировую экономику и приведет к постепенной трансформации советского общества, хотя далеко не все политические деятели США разделяли точку зрения своего президента. Многие из них по-прежнему видели в СССР воплощение мирового зла, к тому же чересчур усилившегося в результате войны.

Война привела к расширению присутствия США в Латинской Америке. Выдвигая необходимость коллективных действий по предотвращению интервенции в Западном полушарии, Вашингтон добился фактической координации военных усилий латиноамериканских стран под эгидой Соединенных Штатов. США стали крупнейшим торговым партнером соседей по континенту. Расширились объемы вкладываемых американскими предпринимателями капиталов в этом регионе. Результатом стала возросшая зависимость латиноамериканских стран от своего северного соседа.

Проявляли активность США и в других регионах мира. Американские капиталы и товары шли вместе с американскими войсками. К концу войны даже в британских колониях объем торговли с США превосходил объем торговли с метрополией. А впереди маячила работа по восстановлению разрушенной Европы, суля гигантские прибыли и открывая невиданные ранее перспективы.

***

С точки зрения большинства американских историков, итоги первой мировой войны непосредственным образом сказались на подходе США к решению важнейших международных проблем в межвоенный период. Первая мировая война явилась той катастрофой, которая отделила век девятнадцатый от века двадцатого, война знаменовала окончание одной эры и начало другой. Эта война преподала Соединенным Штатам некоторые уроки. Первый заключался в том, что после войны большую роль в проведении внешнеполитического курса стал играть сенат США, который продемонстрировал свое нежелание испытывать на себе давление со стороны президента, как это было в период военных действий. В послевоенные годы американские президенты были очень осторожны в своих взаимоотношениях с сенатом. Второй урок касался увеличения роли общественности в формулировании внешнеполитического курса США. Война пробудила огромный общественный интерес. Не только в США, но и за границей стали надеяться, что под давлением общественного мнения можно будет предотвратить вторую мировую войну. Третий урок гласил, что мир предпочтительное войны. Никогда еще стремление к миру не было столь всеобщим, как в Соединенных Штатах в 1918 г... Что-то похожее на пацифизм захватило умы многих американцев вплоть до конца 30-х годов и атаки на Перл-Харбор.

Главные уроки не были учтены ни Соединенными Штатами, ни европейскими народами и их правительствами. Как американцев, так и европейцев, заинтересованных в поддержании мира, больше всего интересовало положение Германия. В межвоенный период проблема мира во всем мире прямым образом касалась германской мощи, существования в центре континента 100 млн. усердных в труде к националистически настроенных немцев с их неприязнью к Версальскому мирному договору и договору с Австрией я их стремлением расторгнуть эти договоры, если представится возможность.

Главными задачами американской внешней политики в 1921-1939 гг. стало, во-первых, поддержание баланса сил между крупнейшими державами и, во-вторых, управление мировой экономикой. Но экономическим проблемам Соединенные Штаты не уделяли должного внимания, а со времени «великой депрессии» – проблема всеобщего мира стала почти полностью проблемой политической, проблемой обуздания агрессоров политическими и, следовательно, военными средствами.

В 1930 государственный департамент, опубликовав т.н. «Меморандум о доктрине Монро», официально отверг «Вывод Рузвельта» из этой доктрины (Политику большой дубинки). Однако в том же меморандуме говорилось, что право США прибегать к интервенциям по отношению к латиноамериканским странам сохраняется и может быть оправдано «применением доктрины самосохранения».

Формальный разрыв с «политикой большой дубинки», сопровождавшийся отзывом американских оккупационных сил из латиноамериканских государств, последовал лишь с приходом к власти Франклина Рузвельта, провозгласившего в 1933 году т. н. «политику доброго соседа» по отношению ко всем странам Латинской Америки.

Приведем выдержки из речи Т. Рузвельта «четыре свободы»:

...Следуя убедительному выражению общественной воли и не обращая внимания на партийные интересы, мы взяли на себя обязательство поддерживать повсюду всех решительных людей, которые противостоят агрессии и таким образом не позволяют войне перекинуться на наш континент. Этой поддержкой мы выражаем нашу уверенность в том, что дело демократии победит, и крепим оборону и безопасность нашего собственного государства..."

"...Я также буду просить нынешний конгресс утвердить полномочия и ассигнования, достаточные для производства дополнительного вооружения и боеприпасов различных видов для передачи тем государствам, которые находятся в состоянии настоящей войны с государствами-агрессорами. Сегодня наша наиболее полезная и важная роль состоит в том, чтобы служить как их, так и нашим собственным арсеналом. Они не нуждаются в живой силе, но им для обороны нужно оружие стоимостью в миллиарды долларов.

Настает время, когда они не смогут оплатить его полностью наличными. Мы не можем сказать им и не скажем, что им следует капитулировать по причине их неспособности заплатить за оружие, которое, как мы знаем, им необходимо.

Я не рекомендую выделять им заем в долларах, которыми они будут расплачиваться за оружие, заем, который надо будет возвращать в долларах. Я рекомендую, чтобы мы создали для этих государств возможность продолжать получать военное имущество в Соединенных Штатах, включив их заказы в наши собственные программы. И практически все их военное имущество может, если настанет такое время, оказаться полезным для нашей собственной обороны. Прислушиваясь к советам влиятельных военных и военно-морских экспертов, решая, что именно представляется наилучшим для нашей собственной безопасности, мы свободны решать, какая часть произведенного имущества должна быть оставлена здесь и какая часть – направлена нашим зарубежным друзьям, своим решительным и героическим сопротивлением предоставляющим нам время для подготовки нашей собственной обороны.

То, что мы посылаем за рубеж, должно будет оплачено, причем оплачено в разумные сроки после завершения военных действий, оплачено аналогичным имуществом или же, по нашему выбору, различными товарами, которые они могут произвести и в которых мы нуждаемся.

Давайте скажем этим демократическим странам: «Мы, американцы, жизненно заинтересованы в защите вашей свободы. Мы предлагаем вам нашу энергию, наши ресурсы и нашу организационную мощь для придания вам силы в восстановлении и сохранении свободного мира. Мы будем направлять вам во все возрастающем количестве корабли, самолеты, танки, пушки. В этом заключаются наша цель и наши обязательства».

В ходе достижения этой цели нас не запугают угрозы диктаторов, что они будут рассматривать нашу помощь демократическим государствам, осмеливающимся сопротивляться их агрессии, как нарушение международного права или как акт войны. Такая помощь не является актом войны, даже если диктатор в одностороннем порядке провозгласит ее таковой.

В том случае, если диктаторы будут готовы пойти на нас войной, им не придется ждать объявления войны нами...

...Да, все мы должны быть готовы принести жертвы, требуемые чрезвычайной ситуацией, почти столь же серьезной, как сама война. Все, что препятствует скорой и эффективной обороне, постоянной оборонной готовности, должно уступить дорогу национальным потребностям.

Свободное государство вправе надеяться на полное сотрудничество со стороны всех групп населения. Свободное государство вправе ожидать от лидеров делового мира, профсоюзов и аграрного сектора, что они возглавят усилия энтузиастов внутри своих групп.

Для защиты страны необходима борьба с лодырями и смутьянами, которых немного, но они есть в нашей среде. Прежде всего следует пристыдить их патриотическим примером, а если это не принесет желаемых результатов, прибегнуть к власти правительства.

Подобно тому как не хлебом единым жив человек, сражается он не только оружием. Те, кто стоит на линии обороны, и те, кто стоит за ними и строит нашу оборону, должны обладать выдержкой и мужеством, источником чего является непоколебимая вера в тот образ жизни, который они защищают. Великое дело, к которому мы призываем, не может основываться на игнорировании всех тех вещей, за которые стоит бороться.

Нация черпает огромную силу в том, что было совершено во имя осознания каждым из его представителей личной заинтересованности в сохранении демократической жизни в Америке. Все это укрепило моральные устои нашего народа, возродило его веру и усилило его преданность институтам, которые мы готовимся защищать. Конечно, сейчас не время для кого-либо из нас забывать о социальных и экономических проблемах, которые служат основной причиной социальных революций, являющихся сегодня важнейшим фактором неспокойствия в мире. В том, что представляет собой основа здоровой и сильной демократии, нет ничего таинственного. Основное, что наш народ ожидает от своей политической и экономической системы, не представляется сложным. Это:

равенство возможностей для молодежи и других слоев населения;
работа для тех, кто может работать;
безопасность для тех, кто нуждается в ней;
ликвидация особых привилегий для избранных;
сохранение гражданских свобод для всех;
получение результатов научного прогресса в условиях более высокого и постоянно растущего уровня жизни.

Таковы основные вещи, которые в суматохе и неимоверной сложности нашего современного мира никогда не следует упускать из виду. Эффективность нашей экономической и политической системы зависит от того, в какой степени она отвечает этим ожиданиям.

...Я призвал к личным жертвам, и я убежден в готовности почти всех американцев откликнуться на этот призыв. Частью этой жертвы является выплата более крупных сумм денег в виде налогов. В своем бюджетном послании я буду рекомендовать, чтобы более значительная, чем сегодня, часть нашей огромной оборонной программы оплачивалась из налоговых поступлений. Никто не должен пытаться и никому не будет разрешено наживаться на этой программе, и в выработке нашего законодательства мы всегда должны руководствоваться принципом уплаты налогов в соответствии с возможностью их платить.

...В будущем, которое мы стремимся сделать безопасным, мы надеемся создать мир, основанный на четырех основополагающих человеческих свободах.

Первая – это свобода слова и высказываний – повсюду в мире.
Вторая – это свобода каждого человека поклоняться Богу тем способом, который он сам избирает – повсюду в мире.
Третья – это свобода от нужды, что в переводе на понятный всем язык означает экономические договоренности, которые обеспечат населению всех государств здоровую мирную жизнь, – повсюду в мире.
Четвертая – это свобода от страха, что в переводе на понятный всем язык означает такое основательное сокращение вооружений во всем мире, чтобы ни одно государство не было способно совершить акт физической агрессии против кого-либо из своих соседей, – повсюду в мире.

1933 г. занимает особое место в истории международных отношений в межвоенный период. В этот год президентом США был избран Ф. Рузвельт, а канцлером Германия стал Гитлер. Приход Гитлера к власти имел трагические последствия, которые далеко выходят за хронологические рамки существования фашистской диктатуры в Германии. Но в 1933-1936 гг. США предприняли мало конкретных усилий по сдерживанию устремлений Гитлера – в эти годы администрация Рузвельта была занята поиском путей выхода из депрессии. В области внешней политики «нового курса» не было. Середина 30-х годов была отмечена всплеском изоляционизма в США. С началом войны на Дальнем Востоке в 1937 г, и последовавшим затем экономическим кризисом в Европе прежняя пиния Рузвельта во внешнеполитических делах закончилась. Президент США раньше своих соотечественников осознал возникшую угрозу новой мировой войны.

После Первой мировой войны экономические соображения явились главным фактором развития американской внешней политики. Экономические факторы играли важную роль потому, что они переплетались с идейными ценностями и моральными воззрениями. Главенство экономических соображений явилось также результатом, по крайней мере, частичного отсутствия глобальных, стратегических расчетов. С поражением Германии и ослаблением Великобритании жизненные интересы Соединенных Штатов казались в безопасности. В этой ситуации даже военное мышление стало в большей степени связываться с экономическими факторами.

Целью внешней политики в межвоенный период было создание стабильного и спокойного международного порядка, необходимого для резкого увеличения американского экспорта, защиты американских капиталовложений за границей, контроля зарубежных поставок сырья и распространения американских идеалов. В основе внешнеполитического курса США в этот период лежала известная политика «открытых дверей», впервые испробованная на Дальнем Востоке. Американские официальные круги добивались права торговать и вкладывать свой капитал на равных условиях с любым другим государством. Однако достижение этих целей не было жизненно необходимым для национальной безопасности и экономического благосостояния Соединенных Штатов. Вследствие этого, когда наступила депрессия, почти каждый американец высказался за разрешение вопросов, связанных с экономическим кризисом, внутренними средствами, и выступил против заключения военных и политических союзов, которые могли бы отнять энергию и распылить ресурсы.

В числе экономических факторов, воздействовавших на формирование внешней политики США в 1921-1932 гг., выделяются следующие: признание за Америкой статуса страны-кредитора и зависимость США от иностранных поставок сырья. Последнее стало особенно очевидным в первой половине 20-х годов. Ситуация изменилась лишь после того, как были обнаружены нефтяные месторождения внутри страны и таким образом США получили возможность пополнять свои сырьевые ресурсы исключительно за счет Западного полушария. Этот факт объясняет причины того, почему Соединенные Штаты в начале 30-х годов испытывали нежелание активно вмешиваться в дальневосточные дела. Если можно было заполучить природные ископаемые в Латинской Америке и Канаде, то и не надо было проявлять активность на европейском и китайском рынках, а в связи с этим и подвергать себя риску быть втянутым в конфликт, который прямо не затрагивал национальные интересы.

Уже к 1933 г. американским руководителям необходимо было более реалистично оценить и международную обстановку. Ведь в 1930-1932 гг. нацисты еще не пришли к власти в Германии, а амбиции японцев были ограничены. Соединенные Штаты могли бы внести существенный вклад в международную стабильность, но этого не случилось.

Значительное место среди новейших публикаций по истории внешней политики и дипломатии США отводится проблеме участия Соединенных Штатов во второй мировой войне. Американские исследователи выделяют, как правило, четыре основные историографические школы в изучении этой проблемы; традиционную, ревизионистскую, школу «реалистов» и школу «новых левых». Анализу работ историков, принадлежащих к этим школам, посвящена статья сотрудника дипломатического отдела национальных архивов США Джералда Хейнса (Haines G. Roads to war; US foreign policy, 1931-1941.
// American foreign relations.-Westport (Conn.), 1981. - P. 118-169.).

Как считает Хейнс, в течение длительного периода времени после второй мировой войны в американской историографии господствовала традиционная интерпретация причин, приведших США к участию в войне. С точки зрения историков-традиционалистов, вторая мировая война произошла в результате агрессии тоталитарных режимов против демократических держав и Советского Союза, Соединенные Штаты не могли как-либо воспрепятствовать ее началу и им оставалось лишь только вступить в войну. Япония, Германия и Италия поставили под угрозу не только безопасность Соединенных Штатов, но и американский образ жизни. Война со странами «оси» была поэтому неизбежной, оправданной и справедливой. В настоящее время данная интерпретация нашла свое место в большинстве учебников для колледжей я университетов США.

Историки-ревизионисты, напротив, считают, что Германия, Италия и Япония не угрожали безопасности США, и что Соединенные Штаты имели реальную возможность избежать участия в войне. Причины, приведшие Вашингтон к участию в ней, с их точки зрения, связаны не с ходом развития международных отношений в конце 1930-х годов, а с борьбой идей в самих Соединенных Штатах. Однако, историки-ревизионисты не смогли убедить большинство ученых, занимающихся историческими изысканиями, и общественность, что участие Соединенных Штатов во второй мировой войне было ошибкой.

Представители школы «реалистов», как пишет Хейнс, подчеркивают, что США должны проявлять большую осторожность в вопросе использования военной силы во внешнеполитических делах. Они считают, что американская внешняя политика в 30-е годы была наивной, чересчур идеалистической и моралистской. Соединенным Штатам, начиная с американо-испанской войны до второй мировой войны, так и не удалось приспособиться к международной обстановке. 1941 г. явился годом окончания «века невинности». В американской внешней политике произошли серьезные изменения. Большинство американцев осознали, что их повседневная жизнь в значительной мере зависит от того, что происходит за рубежом.

Интерпретация «новых левых», которая была особенно популярной в конце 1960-х годов, подвергает сомнению выводы «реалистов». «Новые левые» считают, что внешнеполитический курс США всегда отличался реалистичностью и не был таким уж наивным, а участие Соединенных Штатов во второй мировой войне было неизбежным. Только поддержание мирового порядка может обеспечить «распространение американской системы либерального капитализма».

Особенности внешнеэкономической политики

Во внешнеэкономической политике США от конца первой до завершения второй мировой войны буржуазные историографы выделяют два этапа. Первый, начавшийся в 1918 г., завершился мировым экономическим кризисом 1929-1933 гг. и приходом к власти администрации Ф. Рузвельта. Эти события привели к пересмотру традиционной концепции внешнеэкономической политики США. Второй этап 1933-1939 гг. стал временем становления и опробования этой новой концепции. Начало второй мировой войны внесло в общую расстановку сил немало изменений, которые нельзя было не учитывать при реализации уже твердо намеченного курса.

Первая мировая война вызвала коренные изменения всей расстановки сил в мировой капиталистической экономике. Система ведения деловых операций, складывавшаяся на протяжении предыдущих 60 лет и имевшая своим центром Лондон, была основательно подорвана и уже не восстановилась. Разумеется, она не исчезла совсем, и ее институты продолжали функционировать, но Великобритания уже не могла с прежней силой влиять на международную экономическую жизнь. Главенствующей державой как в области финансов так и в области промышленности стали теперь Соединенные Штаты. Хотя этот факт уже достаточно был осознан американским правящим классом, по-настоящему реалистического подхода, отвечающего новой ситуации, в начале 20-х годов выработано еще не было. Ряд буржуазных исследователей считает, что американский частный бизнес, в общем-то всегда отличавшийся стремлением к экспансии, оказался неподготовленным к своей новой роли, более привычным для него было ведение операции на внутреннем рынке. По сравнению с британскими американские рынки ценных бумаг и учетные учреждения имели сравнительно мало опыта в ведении дел за рубежом.

Между тем положение страны в системе международных экономических и финансовых связей существенно изменилось. Из страны-должника Соединенные Штаты за годы войны превратились в страну-кредитора. Возросшая промышленная мощь требовала выхода на новые рынки. Однако вся система военных долгов толкала к прямо противоположному – вместо того чтобы вывозить и капитал и товары, США продолжали ввозить капитал в виде уплаты долгов военного времени. Попытки снизить пошлины на ввозимые товары и тем самым оживить мировой рынок разбивались об упорное сопротивление конгресса, настаивавшего на откровенно протекционистской политике. Усилия В. Вильсона добиться пересмотра тарифа в сторону его снижения накануне войны окончились неудачей, в годы войны вопрос отпал сам собой, а уже в 1921 г. билль, санкционировавший увеличение пошлин, был заблокирован президентским вето. Все последующие президенты от республиканцев, включая Г. Гувера, не смогли выдвинуть ничего более конструктивного, чем идея «гибкого тарифа», изменения пошлин на отдельные товары. С 1922 по 1930 г. комиссия по тарифам представила обоснования для изменения тарифов по 38 наименованиям.

Сама идея «гибкого тарифа» была отчасти абсурдной, так как главная цель этой системы – обложение импортируемых товаров такими пошлинами, чтобы цены на них уравнялись с ценами на аналогичные американские товары. Подрывалась сама идея международной торговли, основанная на использовании разницы цен, но могущественные группы промышленников, имевших верных защитников в конгрессе, были удовлетворены.

В области экспорта капитала положение было довольно противоречивым. С одной стороны, федеральное, правительство признавало, что вывоз капитала необходим и неизбежен. Оно даже утверждало, что стабилизация существующей ситуации в Европе настоятельно требует американской финансовой помощи. С другой стороны, оно выступало против предоставления европейским (и всем вообще) странам правительственных займов. В августе 1923 г. государственный секретарь И. Хьюз заявил, что правительство не будет предоставлять займов иностранным государствам за счет американских налогоплательщиков. Нужды этих стран в капиталах должны удовлетворяться частными институтами.

Такая позиция была вполне в духе воцарявшегося «легалистски-моралистского подхода, постулировавшего превосходство американских ценностей и институтов. Его своеобразие во многом объясняется тем, что до конца 20-х годов те, кто определил политику США в этой области, слепо верили в возможности частнокапиталистических экономических институтов как внутри страны, так и за рубежом и откровенно преклонялись перед ними. Внутренние проблемы оттеснили внешние на второй план. Государство оказывало некоторую помощь частным промышленным, и банковским учреждениям в деле выхода на внешний рынок, но без особого эффекта, поскольку эти немногочисленные учреждения становились жертвами периодического сокращения ассигнований.

Характерное для 20-х годов преклонение перед частным бизнесом, стремление свести к минимуму государственное вмешательство нашли специфический выход в область внешнеэкономических концепций. Наилучшим положением считалось такое, когда доллар сам ведет свою собственную дипломатию; сам выбирает себе сферу приложения и определяет условия.

С этой же точки зрения можно рассматривать такие действия США на международной арене, как попытки вступить в члены Международного суда, подписание всевозможных арбитражных договоров и даже подписание пакта Бриана-Келлога, провозглашавшего войну вне закона. Все эти мероприятия не отличались особой инициативой, они не ставили целью создать какую-то иную модель международных отношении. Их общим знаменателем стало стремление обеспечить общую стабильность обстановки, способствующую распространению американских ценностей и взглядов, продвижению американских капиталов за рубеж, созданию атмосферы уважения к частной собственности. Характерной чертой американской дипломатия стала подчеркнутая забота об интересах отдельных американских фирм за рубежом, откровенное их «проталкивание».

Экономический кризис 1929-1933 гг., потрясший до основания всю американскую социально-экономическую систему, привел в состояние хаоса и традиционную внешнеэкономическую политику Соединенных Штатов. Международная финансовая система оказалась в особенно тяжелом положении – военные долги буквально закупоривали ее каналы. Американские государственные деятели, включая президента Г. Гувера, выдвинули лишь идею моратория на внешние долги, хотя еще в начале 20-х годов Дж. М. Кейнс предлагал американским законодателям вообще отказаться от их получения, активизировав тем самым мировую экономику. Такие предложения, однако, противоречили духу и букве политики республиканской администрации.

В области тарифов конгресс США действовал явно вопреки здравому смыслу, продолжая изжившую себя политику протекционизма. Еще во время выборов 1928 г. обе основные буржуазные партии – республиканцы и демократы – выступали в поддержку высоких тарифов. Попытки демократов представить свою партию в качестве сторонников свободной торговли носили лишь « косметический» характер. Такая общность позиций привела к тому, что предложенный Г. Гувером в апреле 1929 г. на специальной сессии конгресса проект довольно скромного повышения ставок подвергся многочисленным изменениям, превратившим его – теперь уже тариф Смута-Хаули – в самый высокий протекционистский тариф, принятый в США в XX в. Сенатор Р. Лафоллет назвал его «худшим тарифным законом в истории страны» и, по его мнению, он должен был обойтись потребителям в миллиард долларов. Сторонники же тарифа Смута-Хаули утверждали, что тариф поможет преодолеть кризис, что он деориентировал на «счастливые времена». В июне 1930 г, они уверили еще не пришедших в себя после биржевого краха американцев, что принятие тарифа меньше чем за месяц исправит положение.

Последствия перехода США к жесткому протекционизму оказались катастрофическими. В течение нескольких месяцев после принятия тарифа Смута-Хаули Канада, Франция, Мексика, Италия, Испания, Куба, Австралия и Новая Зеландия повысили свои тарифы и приняли меры по контролю над импортом. В 1932 г. от принципа свободы торговли отошла Великобритания, установив в Оттаве систему имперских тарифных преференций. В результате с 1929 по 1933 г. американский экспорт упал с 488 млн. до 120 млн. долл., импорт сократился с 368 млн. до 96 млн. долл. Общий же объем мировой торговли сократился с 35 млрд. до 12 млрд. долл..

Противники тарифа указывали на его откровенно корыстный характер. Предприниматели, потратившие деньги на избирательную кампанию победившей партии, теперь получали их обратно в виде дополнительных прибылей. Более последовательную позицию в этом вопросе занимал сенатор К. Хэлл, будущий государственный секретарь. Будучи последовательным сторонником свободы торговли, он воспринял принятие тарифа Смута-Хаули как свое личное поражение.

Хэлл считал, что в изменившихся послевоенных условиях американцы более нуждаются в новых зарубежных рынках, нежели в протекционистских тарифах. «Американская экономическая политика, – писал он, – не может более игнорировать того факта, что с 1914 г. мы превратились из страны-должника с незначительным избыточным продуктом в величайшего кредитора и крупнейшего, действительного или потенциального, производителя». Сторонники подобных взглядов полагали, что экономическая мощь Соединенных Штатов диктует необходимость перехода к широкой экономической экспансии, отказу от давно изжившего себя протекционизма, созданию такой системы взаимных соглашений и обязательств, в которой США занимали бы центральное, господствующее место.

Попытки демократов, начавших менять ориентацию, добиться снижения тарифов были заблокированы президентским вето. Лишь приход в Белый дом Ф. Рузвельта позволил демократам начать кардинальную перестройку всей внешнеэкономической стратегии Соединенных Штатов. Стержнем этого нового подхода, как и всей политики администрации Ф. Рузвельта, стало усиление роли государства, его активное вмешательство в экономические процессы.

Уже в 1934 г. был принят ряд законов, знаменовавших собой отход от прежней политики. Главными среди них были закон 1934 г. о взаимных торговых соглашениях и создание Экспортно-импортного банка, действующего при поддержке Федеральной резервной системы. Закон о взаимных торговых соглашениях позволял Соединенным Штатам заключать с теми или иными странами соглашения о взаимном снижении тарифных ставок, обеспечивая свободное движение товаров и капиталов. Переход к этой системе открывал дорогу к постепенному, но неуклонному подчинению экономики более слабых стран. Экспортно-импортный банк должен был служить эффективным инструментом, направляющим ход экономического процесса, причем государство играло в нем значительную роль.

Первые и наиболее скорые плоды новая линия принесла в Латинской Америке. Здесь политика взаимных торговых соглашений шла рука об руку с политикой «доброго соседа». Прямое вмешательство США в дела латиноамериканских стран в прежнем виде сократилось, интервенции стали сравнительно редким явлением. Однако степень зависимости латиноамериканских стран существенно возросла. Этот процесс внешне был не очень заметен, К. Хэлл часто подвергался критике за нерешительную политику, но именно в это время начала создаваться экономическая основа блоков, сформированных в первые годы «холодной войны».

При Ф. Рузвельте « дипломатия доллара» в своем прежнем виде изжила себя. Государство, действующее в интересах всего господствующего класса, во внешнеэкономической политике пошло курсом, рассчитанным на медленное, постепенное, но тем не менее неуклонное подчинение партнеров США по экономическим связям, на создание такой системы, при которой американский крупный бизнес безраздельно господствовал бы на мировых рынках. Именно поэтому непосредственные интересы отдельных предпринимателей, даже довольно крупных, занимали по отношению к общей линии, проводимой правительством в этой области, подчиненное место. Сам президент заявил, что общая линия американской политики, например, в Китае, никогда не будет приноситься в жертву интересам компаний, на собственный страх и риск ведущих там дела.

Обновленная внешнеэкономическая стратегия США совмещалась с довольно сильным изоляционизмом, требовавшим удержания Соединенных Штатов от активного участия в международных делах, особенно в Восточном полушарии. С одной стороны, общий курс правительства Ф. Рузвельта не предусматривал, по крайней мере, в ближайшей перспективе, взятия Соединенными Штатами на себя каких-либо международных обязательств. С другой стороны, внешнеэкономическая стратегия США уже определилась и была прямо направлена на то, чтобы обеспечить Соединенным Штатам ключевое место в мировой экономической системе капитализма.

По мере приближения второй мировой войны среди факторов, определявших внешнеэкономическую политику США 30-х годов, все отчетливее стали проявляться новые. В экономическом отношении Соединенные Штаты уже давно перестали опасаться потенциальных соперников. Так, составленные на 1928 и 1930 гг. планы возможной войны с Японией или Англией (или с ними обеими) ясно говорили, что американцы в случае чрезвычайной ситуация такого рода вполне смогут удовлетворить свои потребности в сырье за счет ресурсов Западного полушария и окажутся практически неуязвимыми дня противника. Новым фактором было и то, что при первых же признаках военной опасности в Европе в американском бизнесе начали проявляться симптомы оживления. Однако теперь это был уже несколько иной бизнес, прошедший школу кризиса и «нового курса», убедившийся в том, что государственное вмешательство не только не вредит, но и может быть весьма полезным, прибыльным. «Деловые люди» были готовы к более тесному сотрудничеству с государственными органами.

Начинавшаяся война открывала перед Соединенными Штатами новые возможности для формирования проникновения, завоевания экономических позиций прежде всего в странах, непосредственно участвующих в ней, т.е. экономически наиболее развитых государствах. Первым шагом в этом направлении было принятие в ноябре 1939 г. закона о нейтралитете, основанного на принципе «плати и вези», – покупатель должен был расплачиваться за вооружения и другие товары наличным, и самостоятельно, на свой страх и риск, доставлять купленное к месту назначения. Совершенно очевидно, что в условиях господства Англии на море реально «платить и везти» могла только она, однако необходимость платить наличными заведомо истощала ее золотые и валютные запасы.

Характерно, что при первых же признаках военной угрозы США начали пожинать плоды своей латиноамериканской политики. Принятая в октябре 1939 г. на Межамериканской конференции Панамская декларация провозглашала создание «зон безопасности» в Западном полушарии к югу от Канады, причем участникам войны рекомендовалось воздерживаться от военных действий в этой зоне. Система взаимных торговых соглашений и «политика доброго соседа» начали перерастать в региональное военно-политическое соглашение, т.е. зарождался будущий блок. Договоренность между США и Великобританией об обмене ряда английских баз на американские военные супа, необходимые последней, еще больше укрепили позиции США в этом районе.

В складывания американо-английского тандема в 1939-1941 гг. правящие круги США видели реальные перспективы проникновения на необъятные рынки Британской империи. Общность интересов двух стран становилась все более очевидной, особенно по мере обострения американо-японских противоречий на Тихом океане. Осенью 1940 г. оно привело к ограничению американского экспорта в Японию ряда товаров, имевших жизненно важное значение для ее экономики, включая стальной лом и нефть. Американские политики по-прежнему считали, что США могут использовать множество методов, кроме войны, методов более сильных, нежели просто слова. Однако уже весной 1941 г. истощение валютных и золотых ресурсов Великобритания поставило вопрос о переходе к иной основе в экономических отношениях между партнерами. Такой основой стал закон о ленд-лизе, подписанный президентом США 11 марта 1941 г. Президент получал полномочия оказывать помощь тем странам, оборону которых он считал необходимой для интересов Соединенных Штатов. Экономическая политика США вступила в новую фазу, закономерности развития которой определялись специфическими условиями военного времени и, после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз – изменением самого характера второй мировой войны.

Идеологическое обоснование внешнеполитических акций

Внешнеполитическая проблематика занимает одно из ведущих мест в современной американской историографии. Среди широкого круга проблем, связанных с историей внешней политики и дипломатии, одной из самых дискуссионных является проблема обоснования внешнеполитического курса Соединенных Штатов как в настоящее время, так и в более отдаленные десятилетия.

Так, одни американские авторы считают, что конкретные изменения во внешней политике США в тот или иной период вообще не поддаются объяснению и что она в своей основе иррациональна. Другие исследователи США (и их большинство) усматривают в качестве катализатора внешней политики США экономические процессы, происходившие или Происходящие в мире, а также процессы внутриполитического характера. Ряд американских историков и политологов утверждают, что первоосновой любых действий Вашингтона на мировой арене являются идеи, внешнеполитические концепции, господствовавшие на определенном этапе американской истории.

Много книг и статей по проблемам внешней политики США принадлежит перу Роберта Даллека, профессора Калифорнийского университета. Не так давно вышла в свет его новая книга «Американский стиль внешней политики». Главной целью этого исследования, с точки зрения автора, является описание «скрытой стороны американской политики». Это – анализ скрытых тенденций, настроений, моральной обстановки; это – анализ природы чувств, которые почти незаметно переходят в конкретные идеи и действия (Dullek R. The American style of foreign policy: Cultural politics a. foreign affairs. - N. Y., 1983).

Для своей работы Р. Даллек выбрал достаточно широкий исторический период с конца XIX в. до середины 1970-х годов, до периода, как называл его сам автор, «либерализма» в духе «холодной войны». Давая краткую характеристику периоду 1917-1945 гг., Даллек приходит к выводу, что на внешнюю политику США в этот промежуток времени, особенно в его начале, определенное влияние оказали идеи прогрессистов, которые использовали внешнеполитический курс США в любой части земного шара «для подогрева надежд на большую гармонию, демократию, надежд на социальную справедливость в самих Соединенных Штатах».

Но уже к 1920-1921 гг. влияние идей прогрессистов стало ослабевать. «Вместо величественной картины общества самоотверженных американцев, преследовавших одни и те же национальные цели, появилась страна, охваченная самыми различными политическими настроениями; крупные города соперничали с мелкими, протестанты – с католиками, сторонники « сухого закона» – с его противниками, фермеры – с бизнесменами, рабочие – с корпорациями, фундаменталисты – с интеллектуалами, радикалы – с консерваторами и правительство – с частным предпринимательством». Эти внутренние перипетии с точки зрения Р. Даллека, в значительной степени определили действия Соединенных Штатов на международной арене в 20-30-е годы.

« Групповой антагонизм» в Америке явился причиной появления такого идейного течения во внешней политике США как «циничный национализм». Согласно взглядам представителей этого течения, в ходе первой мировой войны как европейцы, так и Соединенные Штаты воевали не исходя из каких-либо идеалистических целей, а ради интересов территориальных и экономических. Представители «циничного национализма» также полагали, что Соединенные Штаты втянуты в первую мировую войну европейцами. И чтобы избежать повторения этой ситуации в будущем, националисты предлагали перейти к экономическому национализму и политической изоляции. Последующие события усилили тягу к изоляции Соединенных Штатов от международных дел. «Традиционная Америка имела убедительные причины для того, чтобы отгородиться от других народов и событий за границей».

Но даже в обстановке обывательского безразличия к международным делам малочисленная группа прогрессистов осталась верна той точке зрения, что при помощи законов можно достичь справедливого и прочного мира. «В 20-е годы горстка священнослужителей, женщин, судей, интеллигентов и политических радикалов начали страстный крестовый поход с целью ограничения вооружений, решения международных споров и устранения войны». Размах пацифистской активности тогда был довольно значителен. Так, только в 1932 г. по почте было распространено 2, 6 млн. обращений, призывавших к сохранению мира. Усилия прогрессистов нашли свое логическое выражение в пакте Бриана-Келлога 1928 г., ставившего войну вне закона. Пакт отражал надежды прогрессистов на то, чтобы при помощи общественного мнения достичь «всеобщей гармонии» в рамках закона.

Внешнеполитические идеи и концепции 20-30-х годов, по утверждению автора, оказывали противоречивое воздействие на американскую дипломатию. «С одной стороны, страна захватила лидерство, призывая охваченный противоречиями мир разоружиться и самоотверженно выступая за мир, исходя из лучших побуждений для человечества. С другой – она форсировала международное соперничество..., эгоистично проводя политику экономического национализма».

Таким образом, заключает Р. Даллек, «послевоенные годы во внешней политике США были годами томительных надежд и панического страха. Концепция мирного, демократического мира, пропагандировавшаяся Вильсоном во время первой мировой войны, не полностью утратила свое влияние на американское внешнеполитическое мышление 20-30-х годов. Но эту концепцию, представленную в ослабленной форме, впоследствии заменил страх перед иностранным влиянием и влиянием бывших союзников, которое могло осквернить и разрушить шаткие американские институты».

Проблеме воздействия идей на внешнеполитический курс США в межвоенный период посвящена книга «Орел и голубь Американское движение за мир и внешняя политика Соединенных Штатов, 1900-1922» (Chambers S, The eagle and the dove: The Amer. peace movement a. U. S. foreign policy, 1900-1922. N. Y., 1976). Это издание представляет, по существу, сборник важнейших документов антивоенного движения США первой четверти XX в. Предваряет эти документы довольно большая вступительная статья, написанная Дж. Чэмберсом, профессором Бернардского колледжа при Колумбийском университете.

С точки зрения автора, движение за мир может сыграть важную роль в переоценке и при переформулировании внешнеполитического курса. Оно может принести «новый идеализм», новые приоритеты, новые методы и новые ресурсы в процесс выработки внешней политики.

Из наиболее важных характеристик движения за мир автор выделяет его неоднородность. Разные организации и общества преследовали неодинаковые цели, которых они хотели достичь разными способами и средствами.

Движение за мир в США в первые два десятилетия XX в. Дж. Чэмберс делит на четыре периода: 1900-1914, 1914-1917, 1917-1918, 1919-1922 гг. Для нас непосредственный интерес представляют третий и четвертый периоды. Как подчеркивает автор, участие США в первой мировой войне изменило как структуру движения за мир, так и его взаимоотношения с правительством. Так, антивоенные группы все более и более отделили себя от позиции правительства Вильсона. Особенно сильна была оппозиция планам администрации со стороны социалистов. Они выступали за расширение международного сотрудничества в целях прекращения войны, но встретили отпор своего правительства, которое развернуло кампанию подавления социалистов и представителей других радикальных групп. Либеральные пацифисты не пострадали, но они не имели сколько-нибудь значительного влияния на выработку внешнеполитического курса США.

С окончанием первой мировой войны движение за мир вновь набрало силу. Главными задачами этого движения являлись достижение мирного урегулирования, создание международного механизма для ликвидации возможности военных конфликтов в будущем и для сокращения вооружений. Участники движения за мир с нетерпением ожидали результатов конференции в Версале, но они не могли прямо повлиять на ход переговоров. Версальский договор был миром без победы. В нем мало что осталось от «14 пунктов» Вильсона, разве только положение о создании Лиги наций. В создании Лиги наций нашли свое отражение многие идеи сторонников мира. Однако движение за мир не смогло оказать воздействия на решение сената США по вопросу о Лиге наций. «Законопроект был в руках президента и сенаторов».

Гораздо больших успехов движение за мир достигло по вопросу ограничения привилегий американского военного и военно-морского ведомств. Оно способствовало также решению вопроса об амнистии заключенных, осужденных за антивоенную агитацию. Значительным было воздействие сторонников мира и на выработку плана ограничения вооружений, в особенности во время « Вашингтонской конференции.

С точки зрения автора, движение за мир в первые два десятилетия XX в. заложило основу для массового движений за обуздание войны в современных условиях. «Наряду с женским и рабочим движением движение за мир представляет коллективное действие в целях социального изменения», «Движение за мир помогло президентам США в их усилиях убедить американцев в активности США на международной арене».

Проблемы влияния тех или иных идейных установок, внешнеполитических концепций и теорий применительно к различным периодам более чем двухсотлетней американской истории поднимаются в работе Морелла Хилда и Лоренс Каплан «Культура и дипломатия. Американский опыт». Весьма своеобразно рассматриваются эти вопросы в разделе, посвященном проблеме признания Соединенными Штатами Советского Союза.

Как утверждают М. Хилд и Л. Каплан, XX столетие является периодом становления Соединенных Штатов как великой державы. С начала века и вплоть до второй мировой войны изоляционизм был главным идейным течением во внешнеполитической мысли США. Это проявилось как в отношении Соединенных Штатов к международным организациям, так и в двусторонних отношениях США с рядом других держав. Для авторов является ироничным то, что в XX столетии Соединенные Штаты отошли от довольно реалистической дипломатии XIX в., когда установление дипломатических отношений с другими государствами происходило безотносительно к их политическим режимам. Авторы объясняют это тем, что, во-первых, внешняя политика не была предметом пристального внимания со стороны общественности США, во-вторых, потому что моральные факторы не брались в расчет.

С периода президентства Вильсона морализм стал основой американской концепции установления дипломатических отношений с другими государствами. Своими корнями эти установки уходят ко временам начального периода дипломатической истории США, к признанию Соединенными Штатами революционной Франции в 1793 г..

То, что признание или непризнание того или иного государства является для США моральной проблемой, утверждают авторы, особенно заметно на примере развития их отношений с Россией в 1917-1933 гг. В течение более чем 15 лет проблема установления дипломатических отношений определяла всю совокупность отношений между этими государствами. Внутриполитические дебаты в США по этому вопросу развивались под углом зрения экономического развития обеих стран: «Принесет ли установление дипломатических отношений торговые прибыли Америке или нет, поднимается ли разваливающаяся русская экономика или нет» (Heald M., Kaplan L. Culture and diplomacy: The Amer. experience. - Westport, 1977). Но за этими чисто экономическими соображениями, подчеркивают Хилл и Каплан, скрывалось нечто другое, более важное, а именно, как должна отреагировать Америка на «русский эксперимент». «Взгляд на коммунистическую Россию как на разрушителя капиталистического мира... усиливал возражения противников Советского Союза». В США сочли уместным «попридержать коммунистический вирус подальше от американских берегов, активно содействуя краху неестественной политико-экономической системы. Воздерживаясь от установления формальных отношений с этим злом, Америка могла бороться с этой угрозой, не отходя от устоев изоляционизма».

Но, несмотря на эти моральные установки, определявшие подход США к Советскому Союзу, ряд финансистов и промышленников видел перспективу открытия нового рынка, коим являлась Россия. «Уверенность в американском господстве привела меньшую часть бизнесменов к пропаганде более тесных отношений с Россией на основе того, что эти отношения будут выгодны американцам». Надежды сторонников новой русской политики усилились после избрания президентом США Гардинга. «Однако по иронии судьбы мотивы наиболее ярых сторонников установления дипломатических отношений были чисто коммерческими, в то время как «сторонники сохранения статус-кво формировали свои взгляды главным образом на основе морали». «Моралисты» Хьюз и Гувер легко одолели своих противников. В 20-е годы оппозиция установлению дипломатических отношений с Россией была слишком сильна.

Авторы отмечают, что моральные установки по отношению к Советскому Союзу мало чем изменились и с приходом к власти Рузвельта. С точки зрения авторов, причинами официального признания Соединенными Штатами СССР в 1933 г. явились не столько потребности американцев в новых рынках сбыта для выхода из депрессии и не столько нежелание правительства США подчеркнуть свою ответственность за судьбы мира, которому угрожали германские нацисты и японские агрессоры, сколько то, что дальнейшая неопределенность отношений между двумя державами способствовала бы распространению «коммунистической угрозы». И после установления дипломатических отношений «Россия в большей степени, чем Англия или даже Германия или Япония, угрожала интересам Америки».

Проблеме влияния общественного мнения на внешнюю политику США в XX в. посвящена книга Ральфа Леверинга « Общественность и американская внешняя политика, 1918-1978» (Levering R. The public and American foreign policy, 1918-1978. - N. Y., 1978). Половина объема книги посвящена отношению общественности США к внешнеполитическим проблемам между двумя мировыми войнами. Как отмечает автор в предисловии, «американцев с давних пор обвиняют не только в таких грехах, как спокойствие и практичность, но также и в том, что они оказывают якобы отрицательное воздействие на проведение внешнеполитического курса США... В 20-е годы общественность обвиняли в шовинизме, в 30-е – в излишнем изоляционизме, в 50-е – в чрезмерном морализме и в 60-е – в избыточном милитаризме». Таким образом, вряд ли кто оспорит роль общественного мнения при выработке внешней политики Соединенных Штатов. «Президенты и другие официальные лица находились под влиянием общественного мнения, в особенности когда это мнение достаточно ярко выражалось...».

Касаясь в своей работе собственно межвоенного периода, автор отмечает, что первая мировая война дала американцам изрядную пищу для размышлений по поводу того, что из международных отношений мало или вовсе ничего нельзя извлечь и что иностранные государства были и есть эгоистичны и своекорыстны. Основным идейным течением среди общественности в 20-30-е годы стал «неинтервенционизм». Были и другие внешнеполитические концепции, среди которых «независимый интернационализм», разделявшийся деловыми кругами, пацифизм, господствовавший среди религиозных кругов, и национализм, культивируемый в обществах ветеранов войны.

« Неинтервенционизм» как господствовавшее идейное течение во внешнеполитической жизни 1918-1939 гг. проявился уже в вопросе об участии США в Лиге наций.

«Большинство американцев в 20-е годы хотело предать забвению внешнеполитические дела и вернуться к «нормальным временам». На этой почве развились различные националистические течения, которые были особенно сильны в провинции. «Но в то время как националисты извлекали выгоды из патриотизма, удвоенного неприязнью к иностранцам, пацифисты опирались на многочисленные группы общественности, которые хотели бороться с милитаризмом и сохранить Соединенные Штаты в состоянии нейтралитета в будущих войнах». Из пацифизма выросло и движение за мир. К началу агрессивных действий Италии и Японии большинство американцев решительно выступали за неучастие США в будущих военных столкновениях. Но в то же время американцы крайне неприязненно относились к трем «диктаторским» государствам, которые создавали угрозу миру». Это, в конечном счете, и предопределило достаточно положительную реакцию общественности по вопросу участия США во второй мировой войне.

В книге «Дебаты о мировой политике: затрагиваются различные аспекты современных международных отношений: внешнеполитические цели государств, роль международных организаций, система и структура международных связей. Идейным аспектам внешней политики США в современную эпоху посвящена статья «Господство как образ жизни», написанная Уильямом Уильямсом, бывшим президентом Американской ассоциации историков.

Как считает Уильяме, у американцев нет иного пути к пониманию сущности внешнеполитического поведения их страны, кроме обращения к истории США. «Американское государство родилось как господствующее... Мы – неразрывная часть имперских корней Западной Европы, которая появилась для того, чтобы подчинить себе мир... Мы, американцы, были зачаты, родились и размножились под воздействием этой имперской концепции и этого образа жизни» (Williams W. Empire as a way of life // World politics debated. - N. Y., 1983).

Уже в 1890-е – 1920-е годы, по мнению автора, Соединенные Штаты проводили свою внешнюю политику исходя из имперских взглядов. Именно в этот период у американцев сложилось представление, что Америка является «прогрессивным полицейским». Эта точка зрения была классически обоснована Теодором Рузвельтом и Вудро Вильсоном.

Однако данный процесс был приостановлен, когда капиталистическая экономика впала в глубокую депрессию. Но с избранием Ф. Рузвельта президентом имперский образ жизни вновь вышел на передний план. Участие США во второй мировой войне было защитой американского имперского образа жизни и, как утверждает автор, Соединенные Штаты должны были сражаться совместно с Великобританией против Гитлера. Но нужно прямо сказать, указывает Уильяме, что имперский образ жизни несет в себе и определенную опасность не только для самых Соединенных Штатов, но и для других государств. В этой связи, заключает автор, необходимо распрощаться с имперскими представлениями. «... Мы должны быть в состоянии создать неимперскую Америку».

Разумеется, американская буржуазная историография проблемы идейного обоснования внешнеполитического курса США не ограничивается работами, рассмотренными в данном обзоре. Число работ по данной проблематике будет постоянно увеличиваться, в связи с тем, что для современной внешней политики США характерен упор на идейные аспекты в целях обоснования «глобальной ответственности» Соединенных Штатов за судьбы человечества.

Проблема изоляционизма 30-х годов в буржуазной историографии

Неослабевающий интерес американских буржуазных исследователей к явлению изоляционизма в общественно-политической жизни Соединенных Штатов в годы подготовки и развязывания второй мировой войны вызван рядом причин. Прежде всего, американские историки стремятся использовать идейное и политическое наследие изоляционизма в целях оправдания (или критики, если говорить об историках-радикалах) глобализма и интервенционизма послевоенных Соединенных Штатов. Однако немаловажное значение имели и такие факторы, как появление за последнее десятилетие значительного числа новых источников, в том числе архивных материалов, влияние радикальной историографии, которые стимулировали процесс исторического мышления.

Термин «изоляционизм» применительно к внешнеполитической тактике американского капитализма и ее идейному обоснованию стал широко употребляться в 20-е годы. В это десятилетие у власти оказались те монополистические группировки, которые при сложившейся после окончания первой мировой войны и победы Октябрьской революции расстановке сил на мировой арене предпочли «интернационализму» В. Вильсона (многостороннему вмешательству в международные и особенно европейские дела) опору на традиционные прагматические принципы внешней политики США – «невмешательства» и «свободы действий». Они выступали за активизацию экономической экспансии, расширение американского влияния на международной арене, но без ограничивавших «свободу рук» империализма США политических и военных обязательств.

В эпоху дипломатии «нового курса» в отличие от 20-х годов, когда принадлежность к изоляционистам определялась прежде всего оппозицией участию США в Лиге наций, исходной точкой острых политических разногласий по вопросам внешней политики стала проблема невовлечения страны в назревавшую мировую войну. Но причины, порождавшие пацифизм сторонников внутриполитических приоритетов США в 30-е годы, были различны. Советские историки подчеркивают, что стремление простых американцев не участвовать в новой войне за чуждые им интересы империалистов не имело ничего общего с замыслами крайне реакционных представителей финансовой олигархии, а также с политикой попустительства агрессии, которую проводила администрация Ф. Рузвельта, ссылаясь на «изоляционизм масс».

Стихийный изоляционизм фермеров, средней и мелкой городской буржуазии, части рабочего класса, которые не смогли подняться до требования создания системы коллективной безопасности, выдвигавшимся Компартией США, был порожден традициями антимонополистической, антиимпериа-диетической борьбы, памятью о первой мировой войне, условиями экономического кризиса начала 30-х годов назревшим международным конфликтом. Неоднородное по классовому и политическому составу идейно-политическое течение изоляционизма 30-х годов разделялось (как и в предшествующее десятилетие) на демократическое крыло и империалистическое, которое – особенно в 1939-1941 гг. – пыталось эксплуатировать в своих узкокорыстных политических целях антивоенные настроения масс.

Изучение вышедшей в Соединенных Штатах с середины 70-х годов исторической литературы, поднимающей проблемы внутриполитической борьбы между изоляционистами и так называемыми «интернационалистами» в предвоенное десятилетие, свидетельствует о дальнейшем развитии основных тенденций, которые наметились в этой области исследования в бурные 60-е годы. Коротко отметим, что официальная интерпретация внешней политики США 1935-1941 гг. формировалась в годы разгара «холодной войны» и опьянения Америки своей военно-экономической мощью. В резкой полемике со школой «ревизионистов» 50-х годов, которая критиковала дипломатию Ф. Рузвельта с позиций довоенного консерватизма и послевоенного антикоммунизма и антисоветизма, утвердился официальный взгляд на изоляционизм 30-х годов как на негативное явление, главное препятствие на пути к выполнению США миссии «спасения мира для демократии» перед лицом фашистской агрессии.

Углубление кризиса внешней политики США, крах иллюзий об их всемогуществе и мощный подъем социально-политического и антивоенного движений в период американской агрессии в Юго-Восточной Азии в 60-е годы оказали серьезное воздействие на буржуазную историографию внешней политики. Особое значение для начавшегося пересмотра всецело негативных оценок изоляционизма эпохи Ф. Рузвельта имела развернувшаяся на рубеже 70-х годов на страницах прессы и академических исследований дискуссия о плюсах и минусах американского глобализма. Однако наиболее ощутимый удар догматическому подходу к проблеме изоляционизма 30-х годов нанесли взгляды «новых левых» и других историков радикального направления. Их активная оппозиция войне США в Индокитае, призывы сократить глобальные обязательства Америки, чтобы можно было решать насущные национальные задачи, и разоблачение контрреволюционной сущности международной активности американского империализма укрепили за ними репутацию неоизоляционистов 60-70-х годов среди историков. Характерно название статьи радикального (в те годы) исследователя Т. Патерсона «Возвратившийся изоляционизм», опубликованный в 1969 г. в «Нейшен» (Paterson Th. G. Isolationism revisited // Nation. -Wash., 1969. - Vol. 6.- P. 166-169).

Следуя за предтечей радикальной историографии У. Уильямсом, развивавшим концепцию «открытых дверей» Ч. Бирда, эти историки утверждали, что главной движущей силой американской внешней политики XX в. являлась экономическая экспансия, заинтересованность в иностранных рынках и сферах приложения капитала. С этих позиций такие историки, как У. Уильямс, Л. Гарднер, Р. Смит, Г. Колко и др., оценивали проблему изоляционизма 30-х годов. Они выделили в качестве основного сегмента изоляционистов круги, тесно связанные с интересами американского финансового и торгово-промышленного капитала. Поэтому, как считают радикальные историки, дебаты между изоляционистами и «интернационалистами» 30-х годов на деле носили характер тактических разногласий между различными группировками господствующего класса относительно лидирующей позиции США в мире и процветания американского капитализма.

Однако радикальные исследователи стремились выделять и позитивные моменты в изоляционизме как комплексе идей. Профессор Г. Патерсон в уже упоминавшейся статье писал: «Те изоляционисты, которые являлись сторонниками либеральных реформ (прогрессисты), заслуживают особого внимания, потому что их оценка внешней политики была лучшим образом выражена, наиболее резка и наиболее имеющая отношение к 60-70-м годам». Что же казалось Т. Патерсону, активно протестовавшему против агрессии США во Вьетнаме, самым привлекательным в наследии изоляционистов-прогрессистов? Прежде всего, протест против кровопролитных войн, опасение за влияние войны на внутренние реформы и гражданские свободы; далее он выделял их критику интервенционизма и экспансии США; и, наконец, требование к правительству избегать союзнических обязательств, ограничивавших «свободу действий». Необходимо отметить, что эти здравые суждения изоляционистов из либеральных кругов, которые своеобразно интерпретировали антимонополизм и антимилитаризм масс, рассматривались автором в перспективе 70-х годов, безотносительно к анализу обстановки в стране и за рубежом в 30-е годы.

В целом же радикальные исследователи, в отличие от официальных историков, стремившихся дискредитировать борьбу прогрессивных сил Америки против угрозы войны, рассматривали антивоенное движение в США (в том числе его изоляционистское крыло) как положительное явление. Они отмечали, что это движение сдерживало милитаристские устремления некоторых представителей администрации Рузвельта, которые мечтали достичь имперской позиции США посредством вовлечения страны в войну в Европе или Азии.

Одной из важных вех на пути к преодолению ограниченности ортодоксальной трактовки изоляционизма (с учетом уже достигнутых результатов исследований, критического подхода радикальных историков и новых источников) явилась монография профессора М. Джонаса «Изоляционизм в Америке, 1935-1941» (1966, 1969). Т. Патерсон назвал ее «прекрасным исследованием изоляционизма». Джонас, анализируя источники, включавшие помимо прочих переписку, выступления и труды различных представителей изоляционизма 30-х годов, пришел к выводу, что это идейно-политическое течение не может рассматриваться «в качестве простого обструкционизма», основанного на невежестве и недомыслии» (Jonas M. Isolationism in America. 1935-1941, -Ithaca, 1969.-XI). Изоляционистские требования «односторонности», или «свободы выбора» внешнеполитических решений, невовлечения в войну в Европе и сосредоточения на внутренних проблемах, по мнению историка, являлись хорошо обдуманным ответом значительной части американского общества на кризисные условия того времени. Таким образом, Джонас возвращал изоляционистской точке зрения равные права на существование с интернационалистским подходом, отнятые у нее официальной версией 40-50-х годов.

В то же время историк заключал, что изоляционисты 30-х годов, сделав ставку на «свободу выбора» США в проблеме войны и мира, главным внешнеполитическим интересом страны считали неучастие в войне, что ограничивало свободу принятия решений в назревавшем международном конфликте. В несовместимости принципа «свободы рук» с пацифизмом автор усматривал причины кризиса изоляционизма 30-х годов: независимо от симпатий к жертвам агрессии его сторонники объективно оказывались на стороне держав «оси».

В соответствии со своей концепцией автор уделил значительно большее внимание, чем другие исследователи, проблеме изоляционистского блока (различиям во взглядах радикально-либерального крыла и консервативного). Он вынужден признать, что изоляционизм большинства американцев был временным явлением, вызванным в значительной степени экономическими трудностями США 30-х годов и быстро исчезавшим по мере обострения ситуации в Европе, Вместе с тем, сосредоточив внимание на идеологии изоляционизма, Джонас преувеличил воздействие на антиинтернационалистские настроения предвоенных лет таких субъективных факторов, как вера в принцип «односторонности» политики США и страх перед новой мировой войной в ущерб анализу не только социально-экономических причин, но и географических, этнических, религиозных и др. (которыми оперируют многие буржуазные исследователи). Тем самым исследователь значительно обеднил нарисованную им картину сложности и противоречивости явления изоляционизма 30-х годов. Основные положения своей концепции об изоляционизме предвоенного десятилетия М. Джонас повторил в конце 70-х годов в «Энциклопедии американской внешней политики».

Заявившая о себе на рубеже 70-х годов тенденция к изучению взглядов изоляционистов 30-х годов в более широком социальном, политическом и экономическом контексте находила свое проявление прежде всего в исследованиях, касающихся отдельных аспектов выработки внешней политики Соединенных Штатов в 1935-1941 гг. Так, в процессе дальнейшей разработки американскими учеными проблемы влияния общественного мнения на внешнюю политику США в предвоенные годы все большим сомнениям стала подвергаться официальная версия об «изоляционизме масс» как о тормозе на пути администрации Рузвельта оказать решительное противодействие агрессивным замыслам фашистских держав. Например, в исследовании специалиста-международника М. Лея (после окончания Массачусетс кого технологического института преподает в Англии) была предпринята попытка синтеза традиционной и радикальной интерпретации фактора общественного мнения, с помощью которого на основании анализа многочисленных источников констатировалось следующее. Ф. Рузвельт, писал автор, столкнувшись с серьезной оппозицией своей внутренней и внешней политике в конгрессе, спроецировал собственные колебания и противодействие Капитолия по этим проблемам на настроения всей американской общественности (Leigh M. Mobilizing consent: Public opinion a. Amer. foreign policy, 1937-1947. - West-port, 1976).

В работе, принадлежащей перу профессора истории Д. Портера, ставилась задача расширить представление о роли законодательной ветви государственной власти в определении американской внешней политики в 1939-1940 гг. И в результате проделанного с помощью статистических методов анализа автор пришел к выводу, что во время дебатов 1939 г. об отмене эмбарго на оружие общественное мнение в стране в целом было настроено более благожелательно к пересмотру законодательства о нейтралитете, чем конгресс. Рузвельт же ориентировался в своей внешнеполитической активности в эти годы на сопротивление изоляционистов в конгрессе, часто уступая им инициативу.

В исследованиях, посвященных анализу внешней политики Ф. Рузвельта в целом и выдержанных в апологетических тонах, прежние постулаты официальной трактовки изоляционизма остались, в общем, без изменений, хотя и здесь замена корректировка ряда оценок. Фундаментальная монография профессора Калифорнийского университета (Лос-Анджелес) Р. Даллека «Франклин Д. Рузвельт и американская внешняя политика, 1932-1945» (1979), которая написана на значительном круге американских и английских архивных источников, открытых в 70-е годы, расценивается многими буржуазными историками как образец синтеза различных трактовок дипломатии «нового курса». Концепция автора базируется на утверждении, что внешнеполитическая деятельность Ф. Рузвельта определялась калейдоскопом внутренних и внешних сил, которые и оказывали влияние на изменчивость позиции президента. Выделив особо воздействие на выработку внешнеполитического курса факторов общественного мнения и конгресса, Даллек не мог обойти вниманием изоляционистскую оппозицию.

По мнению историка, в течение двух первых лет на посту президента Рузвельт не встречал противодействия своей дипломатии со стороны тех, кто разделял традиционные взгляды о неучастии США в постоянных союзах. Иными словами, американский народ был индифферентен к событиям за пределами США (Daliek R. Franklin D. Roosevelt and American foreign policy, 1932-1945. - N. Y., 1979). Только к концу 1934-началу 1935 г., пишет Даллек, «рост угрозы войны в Европе разбудил американский народ и сделал его осведомленным о внешнеполитических событиях, и в национальном мышлении о международных делах теперь преобладал изоляционистский ответ, к которому Рузвельт и госдепартамент относились с пониманием». Далее автор рассматривает изоляционистские настроения в Америке как нечто единое целое, которому Ф. Рузвельт вынужден был уступить, приняв «закон о нейтралитете», распространив эмбарго на продажу оружия на войну в Испании и тем самым «невольно» способствовав расширению агрессии фашистских держав в 1935-1938 гг..

Конгресс представлен Р. Даллеком в качестве монолитной враждебной силы по отношению к любым внешнеполитическим инициативам Рузвельта (в частности, рассмотрены попытки президента пересмотреть законодательство о нейтралитете после Мюнхена, особенно с января 1939 г.). В монографии не поднимается вопрос о расстановке сил между изоляционистами и « интернационалистами» в конгрессе, не говоря уже о выявлении особенностей между изоляционистами-прогрессистами и изоляционистами-консерваторами типа Р. Тафта, А. Ванденберга и др.

В отличие от ранних апологетических работ Р. Даллек и не пытается представить предвоенную внешнюю политику Рузвельта как реализацию стремления к коллективной безопасности. Напротив, в исследовании показана пассивность внешнеполитического курса США, вынужденных уступать давлению изоляционистов. По словам автора, Ф. Рузвельт, желая получить одобрение изоляционистов конгресса (в целях поддержания национальной экономической и политической стабильности) поступился активной политикой противодействия агрессорам, ограничившись чисто символическими жестами. В подобной уступке «интернационалиста» Рузвельта давлению со стороны изоляционистов автор видит глубокий смысл. С помощью политики «нейтралитета» президент сумел сохранить внутриполитический консенсус, столь необходимый, пишет автор, для выживания демократии в США, в свою очередь, необходимой для осуществления помощи европейским демократиям, которым тоталитарные фашистские государства «бросили вызов».

В соответствующих главах одной из последних своих работ, посвященной памяти известного американского историка Р. Хофстедтера, Р. Даллек также обращается к проблеме изоляционизма предвоенных лет. Основу его труда составляет тезис о преобладающем влиянии внутриполитических факторов на внешнюю политику. Причем автор отдает предпочтение не экономике (что характерно для историков-радикалов), а «неизученным еще психологическим моментам» (Pish H. Tragic deception; FDR and America's involvement in World War II - Old Greenwich (Conn.) 1983). В рамках данного концептуального подхода Даллек трактует изоляционизм на уровне идей, настроений, вызванных усилением национализма в 20 - 30-е годы и страхом перед пагубным влиянием Европы на традиционные американские институты, перед возможным втягиванием в новую мировую войну.

Как и в предыдущем исследовании, автор подчеркивает, что Ф. Рузвельт не мог не считаться с изоляционистскими чувствами американского народа, приводя в качестве примера «карантинную» речь 1937 г., которая была «интернационалистским призывом, представленным в изоляционистских терминах». Вместе с тем Даллек пытается здесь, хотя и не всегда последовательно, провести водораздел между изоляционистскими настроениями масс и теми политиками, которые эффективно эксплуатировали в своих интересах опасения американцев быть втянутыми в назревавшую мировую войну. Главное отличие автор видит в том, что большинство американцев, несмотря на опасения за состояние американских институтов в случае войны, все же «были уверены, что демократия в США может пережить длительный конфликт».

Что касается меньшинства, которых Даллек и называет изоляционистами, то эти политические деятели опасались установления тоталитарного режима в стране (понимая под этим и возможность социалистической революции) в случае участия США в войне. Кроме того, считает историк, американский народ, особенно после падения Франции в 1940 г. не разделял взглядов изоляционистов-политиков, что державы «оси» не представляют реальной угрозы «национальной безопасности» Соединенных Штатов. Однако Даллек, в отличие от работы М. Джонаса, на которую он ссылается, не видит существовавших до 1939 г. значительных различий между взглядами изоляционистов-прогрессистов и консервативных политических деятелей. Это не дает возможности представить действительную расстановку сил в правящих кругах по вопросам внешней политики и понять, чьи же классовые интересы выражала изоляционистская оппозиция.

Любопытная трактовка американского изоляционизма 30-х годов представлена в исследовании профессора истории Йельского университета Г. Гатцке «Германия и Соединенные Штаты: особые отношения?» (1980). Автор, признавая, что в последние годы американские буржуазные историки распространяли понятие изоляционизма только на сферу внешнеполитических идей – ввиду участия США в мировых делах, – все же считает правомерным ставить вопрос об изоляционизме как внешнеполитической линии США в соотношении назревшей мировой войны. Он полагает, что методы и дух американской дипломатии в предвоенные годы, т.е. бездействие США перед лицом гитлеровской агрессии (особенно в отношении Чехословакии), вполне отвечали данному термину.

Исследователь не пытается усмотреть за миротворческими посланиями Ф. Рузвельта, как это делают и традиционные и новые апологеты предвоенной политики США, шагов к достижению коллективной безопасности. «Двойником европейского умиротворения был американский изоляционизм», – считает Гатцке (Gatzke H. W. Germany and the United States: Spec. relationship.- Cambridge, 1980). В соответствующих разделах содержится немало материалов о том, что в планировании и реализации агрессивных замыслов гитлеровской Германии не последняя роль отводилась политике «нейтралитета» США. Свидетельство – не в пользу утверждений буржуазных историков об объективном характере американского « невмешательства» в период резкого обострения международной обстановки.

Неразрывно связана с наметившейся в американской историографии общей линией возвращения проблеме изоляционизма статуса научной темы и тенденция реабилитировать взгляды изоляционистов консервативного крыла, таких, как Г. Гувер, Р. Тафт, Ч. Линдберг, и др. Послевьетнамский синдром и уотергейтское дело усилили внимание ряда историков к их высказываниям относительно эрозии власти конгресса, централизации президентской власти, необязательности для США войны с гитлеровской Германией. Следует принять во внимание, что некоторые участники «великих дебатов» 30-х годов продолжали выступать с мемуарами и устными свидетельствами, давая свою субъективную оценку событиям не столь отдаленного прошлого, оживляя тезисы «ревизионистской» историографии 40-50-х годов.

Остановимся на двух подобных работах середины 70-х годов, авторов которых трудно заподозрить в консерватизме. В 1975 г. вышла монография профессора Джоан Хофф Уилсон (известной своими либеральными взглядами) «Герберт Гувер, забытый прогрессист». В ней помимо анализа гуверовской концепции «твердого индивидуализма» уделялось внимание внешнеполитической идеологии экс-президента в эпоху «нового курса». Исследовательница определяет внешнеполитическую концепцию Гувера как «независимый интернационализм», основы которого сложились еще в 20-е годы, в бытность этого политического деятеля министром торговли в кабинете Гардинга (Wilson J. H. Herbert Hoover; Forgotten progressive. - Boston; Toronto, 1975). Гувер мечтал о лидерстве США в организации послевоенной мирововой экономики.

По мнению автора, Г. Гувер и в 30-е годы оставался верен своей идее, что ограниченное моральное и политическое вовлечение в мировые дела, сопровождавшееся контролируемой экономической экспансией, имело бы важное значение для США и отличалось бы от нежелательных крайностей: «интернационализма» Вильсона и экстремистского национализма таких изоляционистов, как Х. Джонсон и У. Бора (либеральное крыло). С позиций середины 70-х годов исследовательница рассматривала приверженность Гувера « мирному» проникновению американского капитала и идеологии за границу, что нашло, по ее мнению, отражение в отказе президента поддержать силой «доктрину Стимсона» в отношении Японии как « наиболее прогрессивную и современную черту дипломатии Гувера».

Дж. Х. Уилсон не кажутся реакционными сравнения Гувером экономики «нового курса» с фашизмом, обвинения Ф. Рузвельта в умышленном втягивании Соединенных Штатов в войну с Японией, поскольку в перспективе сегодняшнего дня обвинения президента в узурпации исполнительной власти видятся ей крайне актуальными. Даже яростный антикоммунизм Г. Гувера выглядит в книге старательно подретушированным. Автора не смущает поддержка Гувером политики «умиротворения» одобрение им мюнхенского сговора, его заявления, что если даже 60% мирового населения и 40 % торговли будут находиться под властью Гитлера и его союзников, то США в силу своей самообеспеченности смогут сохранить свои демократические свободы и процветание.

Иными словами, исследовательницу не интересует классовая основа внешнеполитических взглядов Гувера, выяснение того, интересы каких групп монополистического капитала представлял этот политик, высказавшийся за сотрудничество с гитлеровской Германией и милитаристской Японией, расценивавший Советский Союз как большую угрозу, нежели агрессия держав «оси». Она подчеркивает, что усиление интереса к идеям и взглядам Г. Гувера и «правых» и «левых» историков вызвано тем, что они в 70-е годы зазвучали крайне современно. Очевидно, что рассмотренное исследование методологически тяготеет к неприкрытому прагматизму и даже презентизму.

Монография радикального историка Р. Радоша «Пророки справа. Портреты консервативных критиков американского глобализма» (1975) претендует на непредвзятый взгляд. Автор отвергает презентистский подход к прошлому, которым грешили и отдельные «новые левые» историки, пытавшиеся подчинить изучение американской истории своей социально-политической активности (Radosh R. Prophets on the right : Profiles of conservative critics on Amer. globalism.-N. Y., 1975). Но осуждение историком консенсуса и «инструментализма» буржуазной историографии в его собственном исследовании не опиралось на признание объективных закономерностей исторического развития.

Поэтому для радикала Радоша, рассматривавшего внешнюю политику США сквозь призму концепции «открытых дверей», также оказались вне поля зрения классовые и политические характеристики Ч. Бирда, Дж. Флинна, О. Виларда, Р. Тафта, разделявшего фашистские взгляды Л. Дэнниса. «Эти консерваторы, – отмечал историк, – поднимали вопросы и определяли проблемы, которые, по описанию Уильямов, прокладывали путь для либеральной и левой критики в будущем». Радош считает, что если прислушаться к этим критикам повнимательнее, опуская их идеологию и политическую приверженность, то они могут многому научить.

Значительное место в исследовании отводится анализу внешнеполитических взглядов известного историка Ч. Бирда. Автор подчеркивает, что Бирд разделял взгляды тех изоляционистов, которые находились в оппозиции фашизму (либеральные и радикальные изоляционисты), однако при этом не прослеживает тяготение историка к консерватизму (к 1940г.), его смыканию со сторонниками консервативной изоляционистской организации «Америка – прежде всего». Напротив, автор считает, что эта организация объединяла в своих рядах и радикальных, и консервативных «неинтервенционистов», хотя радикалы и часть либералов из числа изоляционистов после начала второй мировой войны покинули ряды этого течения, быстро эволюционировавшего к консерватизму и окончательно утратившего связь с антифашистскими и антимилитаристскими настроениями американского народа.

Радош высоко оценивает многие справедливые упреки Бирда в адрес администрации Ф. Рузвельта, часто вводившей американскую общественность в заблуждение относительно внешнеполитических акций правительства. Но он не видит явных натяжек фактов при реконструкции историком событий 30-х годов.

Взгляды сенатора Р. Тафта, который в отличие от либерала Бирда исповедовал консерватизм не только с конца 30-х – начала 40-х годов, также видятся Радошу «проницательными». «Из перспективы 70-х годов взгляды Тафта кажутся здравыми, мудрыми и реалистичными», – пишет исследователь. Пренебрегая социально-экономическим анализом содержания консервативного изоляционизма, таких его черт, как промюнхенский характер и ярый антикоммунизм. Р. Радош расходился с другими радикальными историками, которые, выделяя позитивные стороны течения изоляционизма 30-х годов, давали отрицательную оценку его консервативным идеям.

На страницах журнала «Политикал сайенс куотерли» в 1979 г. была опубликована дискуссия между леволиберальным критиком идеологии и политики «Пакс Американа» Р. Стилом и известным официальным историком-либералом А. Шлезингером, продолжившая тему идеализации изоляционистов-консерваторов. Р. Стил обвинил Ф. Рузвельта в том, что вместо кампании переубеждения противников помощи Англии и Франции (до ее оккупации) в 1940-1941 гг., которые составляли меньшинство американцев, президент избрал путь их дискредитации и разгона организаций путем отождествления оппозиции с деятельностью пятой колонны (Steel R. W. Franklin D. Roosevelt and his foreign policy critics. // Polit. science quart.-N. Y., 1979. -Vol. 94, N 4). Историк находит в действиях Рузвельта, прибегшего к помощи ФБР и министерства юстиции, стремление избавиться от критиков, побудить общественность США принять концепцию глобализма, в направлении которой продвигалась его внешняя политика. Перекидывая мостик в настоящее, автор статьи заключает, что уже в эти годы появились зачатки отождествления критиков внешней политики с подрывными элементами.

А. Шлезингер, одобряя замысел Р. Стила восстановить реальный образ изоляциониста-критика, справедливо заключает, что сложную политическую фигуру Рузвельта надо рассматривать в историческом контексте, а не с позиций сегодняшнего дня. Он отмечает, что Ф. Рузвельт вполне обоснованно подчеркивал после начала второй мировой войны, что активность изоляционистов играла на руку пропаганде держав «оси». Из комментариев Шлезингера также следует, что президент слишком долго шел на компромисс с внешнеполитической оппозицией.

Свидетельством наличия рассматриваемой тенденции в 80-е годы является публикация литературы мемуарного характера, где оживляются «ревизионистские» концепции 40 -50-х годов. Вышедшая в 1983 г. книга «Трагический обман. ФДР и вовлечение Америки во вторую мировую войну написана известным в 30-е годы конгрессменом-изоляционистом Г. Фишем, который выступал с критикой внутренней и внешней политики президента Рузвельта « справа». Несмотря на преклонный возраст, ее автор, имеющий ряд других работ, энергично отстаивает тезисы историков-«ревизионистов», эксплуатировавших основные идеи консервативного изоляционизма, о том, что Ф. Рузвельт будто бы узурпировал президентскую власть и, нарушив конституционные свободы, предательски втянул Америку в войну с Германией через Японию (Pish H. Tragic deception; FDR and America's involvement in World War II - Old Greenwich (Conn.) 1983).

Автор пытается объяснить актуальность, с его точки зрения, разоблачений в отношении «провокационной деятельности» правящих кругов США за десять дней до Перл-Харбора тем, что в ядерный век крайне опасны секретные манипуляции правительств в области внешней политики. Однако в книге есть более откровенные свидетельства его политического кредо. Автор, не считаясь с историческими фактами о проводившейся западными державами и США политике попустительства агрессии, продолжает сетовать, что они в 1939 г. упустили шанс столкнуть Германию с СССР, не вступив с Гитлером в переговоры по поводу Данцига. Яростным антикоммунизмом дышит и такое признание, характерное для изоляционистов типа Р. Тафта и Г. Гувера и перекочевавшее в концепции «ревизионистов» второй мировой войны. «Практически, – пишет Г. Фиш, – война с Японией не была необходима. Это была катастрофа для двух народов, которые должны были больше бояться коммунистов, чем друг друга». Фиш сетует, что в результате освободительной борьбы народов с фашизмом в странах Восточной Европы и в Китае победили социалистические революции. Свои тезисы Фиш подкрепляет беззастенчивой фальсификацией деятельности Ф. Рузвельта, которого называет «прокоммунистом», и апологетикой агрессивной политики милитаристской Японии. В отличие от апологетических трудов о внешней политике Ф. Рузвельта, где роль США в развязывании второй мировой войны значительно преуменьшена, книга Фиша гипертрофирует влияние американских правящих кругов на подготовку Европы к войне, изображая Англию и Францию послушными марионетками.

Рассмотренная тенденция к реабилитации консервативных изоляционистов все же являлась побочной ветвью в усилиях американских историков исследовать сложное, не укладывающееся в « прокрустово ложе» ортодоксального подхода явление изоляционизма 30-х годов с позиций буржуазного объективизма. Выход фундаментальной монографии профессора Мэрилендского университета У. Коула «Рузвельт и изоляционисты, 1932-1945» (1983) можно рассматривать как своеобразный итог не только 35-летней деятельности историка по изучению различных сторон активности изоляционистов, но и как результат развития буржуазной историографии проблемы. Это исследование написано с привлечением обширных архивных материалов (включая личные фонды политических деятелей и документы ФБР), переписки и интервью автора с живыми свидетелями «великих дебатов» 30-х – начала 40-х годов по вопросам участия США в войне.

Обобщая и развивая высказанные им ранее, и развитые М. Джонсоном и другими историками, взгляды о социально-экономических и идейных истоках американского изоляционизма, о внешнеполитической оппозиции администрации в предвоенный годы со стороны ряда влиятельных сенаторов и изоляционистских организаций, У. Коул в новой работе главное внимание сосредоточил на роли Ф. Рузвельта в переориентации Соединенных Штатов с внешнеполитических доктрин изоляционизма на многостороннее участие в мировых делах. «Изменение обстоятельств внутри страны и за рубежом, – пишет автор, – возможно, разрушило бы изоляционизм раньше или позже, с Рузвельтом или без него. Однако президент Рузвельт обеспечил лидерство для сокращения американского изоляционизма. С его победой над изоляционизмом исчезла поворотная точка для возврата к прошлому и Америки, и мира» (Cole W. S. Roosevelt and the isolationists, 1932-1945. -Lincoln, 198). В книге выделены три периода взаимоотношений президента с изоляционистами: 1932-1937 гг. («нелегкий союз»); 1937-1940 гг. (начало и усиление разногласий); 1940-1945 гг. (поражение противников «интернационалистской» политики).

Предложенная Коулом общая концепция выдержана в традициях апологетической литературы о внешней политике администрации Рузвельта. Но его трактовка идейно-политического течения изоляционизма отходит от традиционных догматов и являет собой как бы синтез (синтез ортодоксальных концепций с элементами критики радикальных исследователей и с другими критическими подходами, т. е. попытка найти «средний» путь между крайностями, составляет характерную черту американской буржуазной историографии внешней политики с конца 70-х – начала 80-х годов) тех основных тенденций, которые отличают историографию проблемы на современном этапе. В работе отчетливо просматривается стремление исследователя с помощью новых документов восстановить реальный образ изоляциониста тех лет, который был, по его мнению, умышленно дискредитирован сторонниками «интернационалистской» политики и самим президентом пытавшимся сломить сопротивление оппозиции любыми средствами (Wilson J. H. Herbert Hoover; Forgotten progressive. - Boston; Toronto, 1975). Но, задаваясь этой научной целью, автор пробует ее достичь, не выходя за рамки официальной схемы, согласно которой решающая ответственность за политику попустительства агрессорам перекладывается с правящих кругов США на изоляционистские настроения широких народных масс. В одной из формулировок, встречающихся в книге, эта не новая идея буржуазной историографии звучит следующим образом: «Связанный сохраняющейся силой изоляционизма в Соединенных Штатах, президент Рузвельт не мог использовать и не использовал американскую мощь, чтобы поддержать сопротивление притязаниям Гитлера в Центральной Европе, Англии, Франции, Чехословакии и России» (Cole W. S. Roosevelt and the isolationists, 1932-1945. -Lincoln, 1983).

Используя богатый фактический материал, Коул подробно анализирует позицию левого крыла в изоляционистском блоке в конгрессе, представленного у него в основном прогрессистами-республиканцами (сенаторами У. Бора, Х. Джонсоном, Дж. Наем, Дж. Норрисоном, Р. Лафоллетом и др.), Автор подчеркивает, что многие из них, поддерживая «новый курс» Рузвельта, были левее в своих взглядах на социально политические реформы, чем президент. Отстаивая политику «невовлечения» США в европейские дела, эти политические деятели, как пишет Коул, выражали интересы фермеров и мелкой городской буржуазия Запада и Среднего Запада.

Подробно останавливаясь на вопросе о расследовании сенатской комиссией Дж. Ная деятельности монополий, производящих вооружение и торгующих оружием (1934-1936), У. Коул указывает на антимонополизм, антимилитаризм н антиимпериализм во внешнеполитической идеологии изоляционистов-прогрессистов, Но он при этом не отмечает, что радикальные идеи реформизма прогрессистов, отражавшиеся в политическом изоляционизме, формировались под влиянием движения демократических низов и соответственно преломляла их настроения.

В работе отдается должное здравым суждениям таких изоляционистов, как сенатор Дж. Най, социалист Н. Томас, историк Ч. Бирд и др., которые считали, что распространение политики « нейтралитета» в 1937 г. и эмбарго на продажу оружия на гражданскую войну в Испании фактически служило помощью Франко в его мятеже против республиканского правительства. При освещении предвоенных дебатов о программе морских вооружений США Коул останавливается на антимилитаристских взглядах ряда изоляционистов, ошибочно преуменьшавших угрозу германского нацизма и японского милитаризма странам Западного полушария, но исходивших при этом из принципиально верных посылок относительно взаимосвязи между широкими военными приготовлениями, ростом международной напряженности и войной.

Занятый анализом взаимоотношений Рузвельта с сенаторами-прогрессистами, автор оставляет в тени консервативно настроенных изоляционистов (Р. Тафта, Г. Гувера, Д. Остина, Г. Фиша и др.). В работе отсутствует постановка принципиально важного вопроса о существовании до конца 30-х годов различий в подходе к проблеме вовлечения США в новую мировую войну между либерально-демократическим крылом изоляционистов, исходивших из концепции буржуазного реформизма, и представителями монополистического капитала, тесно связанными с германскими монополиями; финансистов, торговцев и промышленников, соперничавших с Великобританией на мировых рынках, а также откровенных антисоветчиков, профашистски настроенных государственных и общественных деятелей. Без этого нельзя понять действительное, классовое содержание политики американского «нейтралитета» как ориентированной на интересы монополий и шедшей в русле политики « умиротворения» агрессора. У автора же промюнхенский курс администрации Рузвельта находит полное оправдание, поскольку в качестве одного из главных препятствий на пути реализации внешнеполитических шагов президента США рассматривается изоляционизм масс, а предложения Советского Союза о создании системы коллективной безопасности в Европе в работе вообще не упоминаются.

Коул односторонне охарактеризовал внешнеполитическую оппозицию Рузвельту в правящих кругах, сделав акцент лишь на том, что внешне сближало ее со стихийным изоляционизмом широких слоев американского общества, имевшим своим главным источником традиции антимонополистической, антиимпериалистической борьбы, антивоенного движения. Такой подход несет особую нагрузку в предложенной автором трактовке темы. Цель его состоит в том, чтобы доказать, будто поиски Рузвельтом путей достижения коллективной безопасности в Европе и использования международного веса США для создания препятствия на пути агрессивных замыслов держав «оси» не могли быть реализованы главным образом из-за настроений американского народа, якобы адекватно выраженных оппозицией в конгрессе.

Игнорируя существовавшую до конца 30-х годов дифференциацию среди изоляционистов и сводя их идеологию преимущественно к идеям буржуазного реформизма и аграрного радикализма, историк затушевывает вопрос о том, что к началу 40-х годов в рядах изоляционистов объединялись наиболее консервативные представители этого течения (в том числе некоторые эволюционировавшие вправо либералы и радикалы). К моменту завоевания и истребления народов Европы гитлеровской Германией изоляционистские лозунги «невовлечения» и «свободы рук» носили откровенно реакционный, антинациональный характер.

То, что в условиях начавшейся мировой войны деятельность сплотившихся на реакционной основе изоляционистов, особенно представителей «Америка – прежде всего», по обработке общественного мнения в пользу политики «умиротворения» Германии за счет принесения в жертву национальных интересов других государств объективно носила подрывной характер и высоко расценивалась нацистской агентурой как бы не принимается Коулом в расчет.

Отмечая ярый антикоммунизм изоляционистов, когда они в противовес намерениям Рузвельта и Черчилля отстаивали необходимость для США воздержаться от помощи СССР после нападения на него гитлеровской Германии, исследователь лишь констатирует их позицию выжидания без ее объективной оценки как установки определенней части правящей верхушки на взаимное уничтожение своих главных соперников.

У. Коул больше склонен предъявлять обвинения методам борьбы с оппозицией со стороны администрации Ф. Рузвельта. Как и другие сторонники реабилитации изоляционистов консервативного крыла, автор отмечает, что администрация прибегала к «маккартистским» средствам борьбы с «инакомыслящими». Коул сетует, что широко использовались ассоциации с «пятой колонной» применительно к влиятельным изоляционистам.

С автором можно согласиться в том, что усилиями официальных кругов США и сторонниками активного вмешательства Америки в мировые дела было положено начало негативной оценке течения изоляционизма и его идейного наследия, просуществовавшей несколько десятилетий. Но при этом он не признает, что реакционный характер изоляционизма правящих кругов конца 30-40-х годов давал в руки защитников глобализма прекрасный повод.

«Открытие» же У. Коулом антимонополистических и антимилитаристских идей в изоляционизме 30-х годов использовано самим историком не в целях разграничения антивоенных и антифашистских настроений американской общественности и изоляционизма как империалистической политики «свободы рук». Напротив, изоляционизму правящего класса, рассмотренному односторонне и недиалектически, приписываются здоровые в своей основе мотивы и демократические традиции. В этом смысле работу Коула можно отнести к исследованиям, которые имеют тенденцию реабилитировать взгляды консервативных изоляционистов.

Попытки американских буржуазных историков выйти за пределы, навязанные ортодоксальным подходом к оценке изоляционизма 30-х годов, с помощью синтеза уже достигнутых результатов исследований и методологии буржуазного объективизма способствовали выявлению новых деталей и уточнению некоторых принципиальных положений относительно расстановки политических сил в США накануне второй мировой войны, внешнеполитических расчетов различных кругов Правящего класса, характера американского «нейтралитета» Тем не менее, принципы буржуазной методологии истории и политическая предвзятость авторов, которую редко кому-либо из них удается избежать, ограничивают рассмотрение изоляционизма 30-х годов заданным крутом вопросов, исключая из поля зрения буржуазных исследователей анализ расстановки классовых сил в стране и на международной арене идейно-политических корней и социально-экономической базы этого течения, его классового содержания, подлинных причин политики « нейтралитета» США. Внешняя политика Соединенных Штатов в предвоенные годы (за исключением критики радикальных исследователей) оказывается априори оправданной.

Советско-американские отношения 1917-1945 гг. в интерпретации современной историографии США

Советско-американские отношения занимают особо важное место в истории внешней политики и дипломатии. Это понятно, так как обе страны являются лидирующими представителями двух мировых систем – социализма и капитализма. Отношения между СССР и США все активнее воздействуют на политику других стран, от них зависит ход мирового развития, особенно на современном этапе. Но понять сегодняшнее состояние этих отношений невозможно без глубокого анализа и значения их предыстории. За исследуемый период с 1917 по 1945 г. сложилась та историческая основа, на которой строились последующие взаимоотношения двух великих держав вплоть до настоящего времени.

Вскоре после победы Великого Октября началась иностранная интервенция 1918-1920 гг. против Советской России, в которой, как известно, участвовали американские войска. Буржуазия США не могла примириться с фактом рождения Советской республики. Правда, в американской историографии стараются всячески отмежеваться от этого «неприятного эпизода» (Kennon G. F. The United States and the Soviet Union, 1917-76 // Foreign Affairs. -N. Y., 1976. - Vol. 54, N 4). В статье одного из ведущих американских «советологов», бывшего профессора Принстонского университета и бывшего посла США в СССР Джорджа Фроста Кеннана называется целый ряд «смягчающих» обстоятельств. Прежде всего, в виде небольшой исторической справки Кеннан пишет, что «до 1917 г. американцы имели довольно скудные сведения о России», да и те в основном сводились к «антипатии к монархическому режиму». Такая традиция и инерция «антипатий» якобы объясняет первую реакцию в США на революцию в России. Далее автор указывает на немногочисленность американских интервенционистских войск, на то, что эти войска находились слишком далеко от основного театра военных действий – в Архангельске и в Сибири. Введение войск на территорию России произошло-де не по инициативе лидеров США, а по требованию союзников, да и командовали ими не американские офицеры, а английские (в Архангельске).

Как справедливо заметил Т. Фейнштейн, «любое изменение в политических отношениях между США и СССР незамедлительно сказывалось на их торговых связях», которые в свою очередь «явились своеобразным термометром политических колебаний» (Peinstein J. M. Fifty years of US-Soviet Trade. - N. Y., 1974). Сразу после Октябрьской революции большинство бизнесменов и политиков США пришли к выводу, что с новым государством не будет установлено ни дипломатических, ни экономических отношений. Как объясняют это в современной американской историографии, данное решение было продиктовано неверием в политическое и экономическое будущее России: большевизм был прямым вызовом американскому образу жизни, а возможность улучшения экономического положения в России казалась маловероятной.

По окончании военной интервенции отношения двух стран приняли характер резкого идеологического противоборства. Кеннан утверждает, что Россия вела необъявленную войну против США, острота которой с течением времени постепенно притуплялась. Идеологическая борьба США и СССР, по его мнению, имеет и имела свою динамику с максимальной амплитудой (в довоенный период) в 1919-1920 гг. Каким бы сильным ни было желание одной из сторон разбить своего идейного оппонента, цель остается недосягаемой.

Каждая надеется выиграть бой, но реальность всегда одна – признать факт существования противника и так или иначе уживаться с ним. Это, по мысли Кеннана, есть «закон мирного сосуществования», который не зависит от позиции по данному вопросу. Кеннан выдвинул и тезис о сосуществовании общих и антагонистических точек зрений, интересов, единстве положительного и отрицательного в международных отношениях. Не может быть только дружественных отношений или только непримиримых противоречий между странами. Другими словами, автор подводит к мысли о невозможности дружественных отношений между странами одной, а тем более разных социальных систем.

В начале 20-х годов американская администрация не видела возможности для сближения интересов США и Советского государства. Мирясь с существованием Советской Республики, Америка воздерживалась от ее признания. Последующие 13 лет в истории отношений США – СССР принято называть периодом непризнания. США не могли смириться с потерей своих капиталовложений в России, а также намерениями большевиков подорвать американский строй. Последнее было официально зафиксировано в пресловутой «ноте Колби». В ней также говорилось о «дружеском отношении к русскому народу, а не к их лидерам», о «вере в то, что народ преодолеет анархию» (Wilson J. H. American business and the recognition of the Soviet Union // Social science quart. -Austin, 1972. - Vol. 52, N 2). Этот документ, фиксируя суть отношений правящих кругов США к СССР в 20-е годы, оставлял, однако, по утверждению американского исследователя Дж. Вильсона, возможность установления торговых отношений с СССР. «На протяжении всех 16 лет (до 1933 г.) американские администрации подчеркивали идеологические антагонистические противоречия двух держав. Помощник госсекретаря Норман Дэвис заявлял: «Это невозможно, чтобы две системы, базирующиеся на диаметрально противоположных принципах, существовали в мире и согласии».

В 20-е годы, наблюдая кардинальные сдвиги в хозяйстве СССР, многие бизнесмены США постепенно отходили от «экономического непризнания». Однако сотрудники государственного департамента и министерства торговли отказывались изменить официальную политику по отношению к СССР. Вильсон пишет: « Отказ правительства признать недостаточность координации между экономической и политической дипломатией и различие в позициях бизнесменов по вопросу о торговле с «непризнанным» государством отвратило многих из них от участия в процессе, который привел к установлению дипломатических отношений с СССР».

Необходимо отметить, что в 1918-1923 гг. экономические связи не упали до нулевой отметки: существовало ряд концессий и контрактов. С 1923 г. экономические отношения активизировались. Позиция официальных кругов не мешала отдельным предпринимателям иметь деловые контакты с Россией. Кеннан даже трактует экономическую помощь Гувера в 1921-1922 гг. как решающий фактор, спасший Страну Советов от неминуемой гибели. В целом 20-е годы были крайне благоприятны для американской экономики. Период «просперити» породил гордость за свою страну и капитализм в целом. Непризнание СССР было естественным для тех лет. Введение нэпа в СССР расценили в США как «отступление от коллективизма, принципов социализма», что якобы вызвало ослабление враждебности к большевизму и интенсифицировало экономические контакты двух стран. «Социальный прогресс в СССР находил понимание и поддержку в США, а политика диктатуры пролетариата – неприязнь и враждебность» (Filene P. G. Americans and the Soviet experiement, " 1917-1933. - Cambridge, 1967).

В то время, как считает Кеннан, Россия остро нуждалась в дипломатическом признании, внешней торговле и кредитах. К середине 20-х годов Россия в основном достигла этих целей. Поэтому для СССР необходимость в установлении отношений с США уменьшилась. К тому же республиканские администрации (1921-1933) продолжали требовать выплаты долгов Временного правительства. Таким образом, отношения зашли в тупик.

Следующий этап развития советско-американских отношений совпал по времени с сильнейшим экономическим кризисом в США и успешным претворением в жизнь планов первой пятилетки (1928-1933). Пример успешного планового развития хозяйства имел колоссальный резонанс на Западе. Многие высказывались в пользу экономического планирования, налаживания торговых и политических отношений с СССР. Крупнейшие профобъединения, часть бизнесменов требовали от правительства отказа от принципов laissez-faire.

В 1930 г. США превратились для СССР в экспортера № 1, 3% внешней торговли Америки приходилось на Россию. Это не так мало, если учесть, что до революции было 5%. В 1931 г., по сведениям Дж. Вильсона, торговые связи достигли своего апогея – 4, 3%. Вместе с тем, по его мнению, экономические контакты начала 30-х годов не имели прямых политических последствий. Вильсон приходит в противоречие со многими его коллегами, когда утверждает, что бизнес, как и общественное мнение, не оказывали непосредственного побуждающего влияния на процесс установления дипломатических отношений между двумя странами в 1933 г.. Решение об установлении отношений трактуется как «чисто рузвельтовский шаг», вызванный усилением Германии и Японии. Того же мнения придерживается и Дж.Кеннан, который расценивает этот акт как «переворот Рузвельта во внешней политике».

Отдельного внимания заслуживает работа Д. Ричмана « Соединенные Штаты и Советский Союз: решение признать» (Richman J. The US and the Soviet Union: The decision to recognise. - Raleigh 1980), изданная в Северной Каролине в 1980 г. Книга состоит из вступления и 13 глав, последняя из которых является одновременно заключением и эпилогом. Издание снабжено хорошим справочно-библиографическим аппаратом. Повествование идет об американском внешнеполитическом курсе по отношению к СССР в первые годы президента Ф. Д. Рузвельта. Это история не только дипломатических отношений, но и история Америки и ее внутриполитических проблем. По мнению Ричмана, Рузвельт пришел к власти с твердым намерением « признать» СССР, несмотря на усилившуюся оппозицию в госдепартаменте. Он хотел наладить хорошие отношения с Россией, в чем ему мешали его собственные дипломаты и после 1933 г. Автор пишет, что с тех пор прошло половина столетия, а отношения двух стран лишены взаимного доверия. Но в работе не чувствуется сожаления. Напротив, Ричман задается вопросами: почему «золотой век Америки» ушел в историю, нет былого мирового могущества и влияния, какие ошибки повлекли за собой данные изменения.

Предлагаемое объяснение содержит в себе комплекс причин. С одной стороны, для автора неприложная истина, что СССР всегда стремится расширить свое собственное влияние и контроль во всем мире. С другой – налицо политические просчеты Рузвельта. Ричман раскрывает, как президент и госдепартамент работали над выработкой политики по отношению к СССР, придерживаясь каждый своей линии. «Результатом этого внутриправительственного столкновения начала 30-х годов явились ошибки, которые сказываются до сих пор». Рузвельт и госдепартамент олицетворяют собой две тенденции в политической жизни Америки: одна – сотрудничество с СССР, другая – конфронтацию.

Рузвельт не внял рекомендациям своих советников, которые с самого начала высказывались против всякого признания. Отказ Советской страны выплачивать дореволюционные долги укрепили их в правильности выбранной позиции. Между тем «русские» эксперты заблуждались, предполагая, что президент идет навстречу экономическим и политическим требованиям определенных кругов в США. В реальности, продолжает Ричман, президент создал эти группировки для поддержки собственного курса.

Далее автор вступает в противоречие со своими собственными утверждениями, говоря, что «идя на признание СССР, Рузвельт не поступал вразрез с общественным мнением; он лишь изменил внешнеполитический курс, который был одобрен электоратом, несмотря на известную оппозицию».

Сотрудники госдепартамента всячески препятствовали, оттягивали подписание договора. Рузвельт якобы считал, что они его просто не понимали, а после подписания договора окончательно перестал считаться с мнением «русских» экспертов. Джон Ричман объявляет установление дипломатических отношений в 1933 г. « роковой ошибкой». Пророчески звучит его предостережение современникам: «Урок для тех, кто будет иметь дело с этой страной в будущем, ясен».

Центральное издательство научной литературы университетов Флориды опубликовало в 1980 г. исследование Томаса Маддекса, посвященное советско-американским отношениям 1933-1941 гг. Книга состоит из вступления, 11 глав, приложения, библиографического обзора, в конце дается традиционный алфавитный указатель.

Угол зрения исследования во многом был предопределен источниковедческой базой. Труднодоступность для Т. Маддекса советских архивных документов сделала монографию более «американской», поставило на первый план творцов американской внешней политики и, прежде всего, Ф. Рузвельта. Тридцать второй президент США предстает энергичным и инициативным государственным деятелем, который безуспешно ищет дружеских и конструктивных связей с СССР. Он демонстрирует прекрасное умение манипулировать общественным мнением своих сограждан, однако большую часть рассматриваемого в монографии периода ему не удается сформировать необходимую поддержку для налаживания сотрудничества с СССР.

Мешает этому, по мнению автора, отсутствие контакта со специалистами госдепартамента, поверхностное понимание Рузвельтом истинных намерений СССР (Maddux Th. R. Years of estrangement: Amer. relations with the Sov. Union, 1933-41.-Fort Landerdale, 1980). Маддекс указывает на «обстановку подозрительности, царившую в госдепе и Посольстве США в Москве, многих государственных ведомствах США, критическое отношение многих обозревателей и специалистов к внутренней политике Сталина» – все это препятствовало наладить связи с Кремлем. Подводя итоги Отношений двух стран до 1933 г., Маддекс делает смелый для него вывод: «Политика непризнания провалилась».

К сходным выводам приходит автор другой работы – Хью де Сантис. Де Сантис – известный исследователь, сотрудник Госдепартамента, занимающийся проблемами региональной политики и вопросами безопасности в Западной Европе. В своей Монографии, вышедшей в 1980 г. под названием «Дипломатия молчания», автор использует междисциплинарный подход для Изучения динамики развития взглядов американских дипломатов в период зарождения « холодной войны». Выдвигается своеобразный способ объяснить формирование официальной позиции в отношениях с СССР. Оказывается, на «поведение дипломатической элиты» влиял целый комплекс культурных, социальных, государственных и психологических факторов.

Так, например, де Сантис пишет, что «конформистские отклонения в госдепартаменте оказывали непосредственное влияние на взгляды американских дипломатов. Такие наблюдения позволила сделать обширная источниковедческая база, в которую вошли интервью и архивы руководителей внешнеполитического ведомства США. Книга претендует на углубленное толкование «холодной войны» через определение четырех различных подходов американской дипломатии к проблеме отношений США - СССР. Суть первого сводилась к поддержке «идеологического сотрудничества», политики компромиссов (De Santis H. The diplomacy of silence. The Amer. foreign service, the Sov. Union a. the Cold war, 1933-1947. - Chicago, 1980). Второй заключался в проведении «идеологической конфронтации». Такая позиция объяснялась угрозой со стороны Советского Союза «демократическим идеалам» Запада. Третий, наоборот, не видя угрозы демократическим основам США, проповедовал «реалистическое сотрудничество» с Россией. Наименее популярный из всех четырех был последний. Дипломатические работники, отнесенные к этой группе, высказывались за «реалистическую конфронтацию».

Анализируя поведение выделенных группировок, де Сантис указывает на то, что внешнеполитический курс делают определенные люди. Они действуют не в вакууме, а в конкретной исторической обстановке. Автор скатывается на экзистенциалистские позиции, когда заявляет, что дипломат это в первую очередь «человек», т.е. существо биологическое и социальное, имеющее ярко выраженные индивидуальные особенности. К этому утверждению, в сущности, сводится «междисциплинарный» анализ внешней политики автором.

Изложение материала базируется на хронологическом принципе. Первая глава кратко описывает «историческое прошлое» госдепартамента, принципов его функционирования. Анализируются факторы, обусловившие падение морали служащих департамента в 30-е годы. Во второй и третьей главах с экзистенциалистской точки зрения объясняются мотивы профашистских настроений и антикоммунистических тенденций в иностранной службе. В четвертой и пятой главах говорится о трансформации отношения дипломатов к СССР после 1942 г.

Об усилении противоположных взглядов на отношения с СССР – шестая, седьмая главы. После 1946 г. побеждает тенденция к ухудшению отношений (восьмая глава). Последняя глава написана в виде резюме, в котором автор выделяет еще раз основные факторы, которые формировали отношения дипломатических группировок по вопросам отношений с СССР. Эпилог заканчивается описанием принятия на вооружение американской внешней политики «доктрины Трумэна».

Характерная черта данного исследования – психологизм в трактовке событий. Один из главных выводов автора заключается в признании ошибочности оценок американских специалистов внешнеполитических целей СССР, которые, как оказалось, «не были глобалистскими, какими их видели в США».

Исследованиям в области истории дипломатии посвящена также статья Фредерика Пропаса, опубликованная в 1984 г. в журнале «Дипломатическая история» под заголовком «Создавая жесткую пинию в отношениях с Россией: подготовка экспертов-советологов для государственного департамента (1927-1937)» (Propas F. L. Creating a hard line toward Russia: The training of State dep. Soviet experts // Diplomatic history. - Wash., 1984. - Vol. 8, N 3). Данная статья ставит своей целью проанализировать начальный период в деятельности восточноевропейского отдела госдепартамента, характер подготовки специалистов по СССР и их роль в выработке внешнеполитического курса в 20-30-е годы.

После Октябрьской революции внешнеполитическое ведомство США очутилось перед необходимостью создания специально обученной группы специалистов - экспертов по Советской России, которые смогли бы официально обосновать политику изоляции. В 1918-1923 гг. в департаменте в рамках восточноевропейского отдела создается сектор, занимающийся Россией. В 20-е годы во главе восточноевропейского отдела встал известный исследователь русской истории, антисоветчик Роберт Келли. Отдел Келли, опасаясь, что возможность увеличения торговых контактов с СССР вызовет в предпринимательской среде движение за признание молодого государства, работал в направлении сохранения экономической и политической изоляции. Более того, отдел занимался обработкой и формированием необходимого для его целей общественного мнения в тесном контакте с газетой «Вашингтон пост» и Американской федерацией труда. Пропас в своей статье детально останавливается на проблеме организации учебного центра для подготовки советологов. Такой центр был создан на базе университета в Париже в 1927 г.

Важным моментом для понимания отношений США – СССР после 1933 г. является то, что отдел Келли не был упразднен после установления дипломатических контактов. Более того, теперь Келли и его люди рассматривали их как потенциальное средство ведения антисоветской пропаганды и организации подрывной деятельности. Но и прислушиваться к рекомендациям отдела при Рузвельте стали все реже. В 1937 г. в условиях нарастающей фашистской опасности отдел был распущен, Келли послан в Анкару, в 1945 г. поступил на службу в ЦРУ. Автор статьи делает следующий вывод из анализа работы по подготовке антисоветских экспертов для госдепартамента: «Отношения США – СССР с приходом к власти администрации Ф. Д. Рузвельта были пересмотрены и бесспорно улучшились».

Таким образом, на примере работ Д. Ричмана, Т. Маддекса, X. де Сантиса и Ф. Пропаса мы сталкиваемся с различными подходами к анализу и трактовке советско-американских отношений 20-30-х годов. Но как бы авторы не пытались исказить объективную истину, подлинные причины и предпосылки установления дипломатических отношений между двумя странами, ясно одно – 1933 год явился важной исторической вехой для обеих стран. Историческая необходимость, целый комплекс политических и экономических причин привели Америку к столу переговоров.

После установления дипломатических контактов какого-либо заметного сближения двух стран не произошло. Напротив, как утверждает Маддекс, в 1934-1935 гг. наступило охлаждение, явившееся реакцией на изоляционистские настроения в США. (Maddux Th. R. Years of estrangement: Amer. relations with the Sov. Union, 1933-41.-Fort Landerdale, 1980). Отношения СССР – США вступили в период «замедленного развития». Причиной тому, по мысли автора, была занятость Рузвельта вопросами, связанными с предстоящими выборами 1936 г. и другими внутриполитическими проблемами.

Государственный департамент ограничивался регулированием торговых связей с Россией. Энергичные попытки Ф. Рузвельта расширить контакты между государствами в 1937-1938 гг. наткнулись на серьезную оппозицию со стороны американских дипломатов и средств массовой информации. «Ошибочное недоверие к Сталину не позволило создать антигитлеровскую коалицию в 30-е годы». Не менее существенным фактором, по мнению Маддекса, «охладившим двусторонние отношения, была жесткая внутренняя политика Сталина». В 30-е годы «в США впервые начинают отождествлять фашизм Гитлера и коммунизм Сталина».

Недоверчиво отнеслись на Западе к предвоенным внешнеполитическими приготовлениям СССР. Подписание советско-германского пакта о ненападении вызвало негативную реакцию в США. Война СССР с Финляндией и захват Прибалтийских государств еще больше осложнили положение.

Вхождение Литвы, Латвии и Эстонии в состав СССР трактуется в историографии США не иначе, как их насильственное присоединение, позволившее Сталину создать буферную зону накануне Великой Отечественной войны. «Акт присоединения не решил вопроса о независимости Прибалтики и не снискал международного одобрения», – пишет Дэвид Кроуэ в статье « Американская внешняя политика и вопрос о судьбе Балтийских государств (1940-1941)» (Crowe D. American foreign policy and the Baltic state Question, 1940-1941 // East Europ. quart.-1983.- Vol. 17, N 4). Автор указывает, что именно отказ США признать такое присоединение помог сформировать мировое общественное мнение по этому вопросу.

Война СССР с Финляндией рассматривается в работе Д. Кроуэ как прямое продолжение все той же «экспансионистской политики» Советского государства, США намеривались пойти на разрыв дипломатических отношений, но их беспокоила перспектива «квазиизоляции» перед лицом угрозы со стороны Германии и Японии. 23 июля 1940 г. заместитель госсекретаря США Уэллес послал в Москву заявление об осуждении «аннексии Прибалтики». Одновременно в США были заморожены все золотые запасы Литвы, Латвии и Эстонии. Нарком иностранных дел В. М. Молотов охарактеризовал сложившиеся отношения СССР и США как «ухудшившиеся».

Осенью 1940 г. американская сторона пригрозила отозвать свои дипломатические представительства из Прибалтийских государств и сократить консульские миссии, но дальше угроз дело не пошло. Вашингтон предпринял также попытку опереться на Англию, но благодаря дальновидности английского руководства опять безуспешно.

Таким образом, по мнению Д. Кроуэ, американо-советские « споры» по вопросу о судьбе Прибалтийских государств были одной из многих проблем, которые ухудшили отношения СССР и США накануне войны и вынесли на поверхность противоречия, сказавшиеся уже в ходе ее. Тем не менее, с началом Великой Отечественной войны, пишет Кеннан, «их забыли так, как будто их никогда не было».

Сходную характеристику отношений двух стран в начале войны можно найти в монографии М. Бальфура «Соперники. Америка, Россия и открытый мир (1941-1962)» (Balfour M. The adversaries: America, Russia a. the Open world, 1941-1962. - L., 1981), вышедшей в 198l г. Книга состоит из введения и восьми глав, из которых интересующий нас период рассмотрен в первой главе. Бальфур трактует историю международных отношений 40-60-х годов как конфликт двух систем, в котором обе лидирующие державы стремятся перекроить мир в свою пользу. Повествование начинается с того исторического момента, когда, по мнению автора, становится, очевидно, поражение Германии во второй мировой войне (1941). Тогда, подчеркивает М. Бэлфор, США «никоим образом не находились в оппозиции стране (СССР), от которой зависели их свобода и процветание». Американцы совершили две крупные ошибки: «Они недооценили готовность России сотрудничать с ними и переоценили размеры своей задачи». Поэтому «к 1947 г. они были на грани краха».

Следующий период в истории отношений – это годы войны. Необходимо отметить, что в отличие от большого многообразия точек зрения по поводу любого предшествующего этапа советско-американских отношений, на данный период сложилась практически единая точка зрения. Главное содержание ее можно сформулировать так: в годы совместной борьбы с фашизмом между США и СССР установились самые хорошие отношения за весь исследуемый в обзоре период. Причем, это просматривалось и на государственном, официальном уровне, и на уровне мнения широких народных масс. Например, Кеннан пишет, что «без народной веры в то, что русские и американцы сражаются за общее дело, невозможно было поддерживать энтузиазм» в США в оказании всяческой помощи России.

В военно-политических целях работала и пропагандистская машина США. « Для военного времени вообще характерно оправдание всяких средств для достижения поставленных конечных задач. Это включает в себя и манипулирование общественным мнением, за что, правда, приходится потом расплачиваться».

Говоря о событиях времен второй мировой войны, Кеннан отмечает, что, хотя русские проявляли небывалый героизм, освобождая свою Родину, в их военно-политическом арсенале также имелись «захватнические цели». Большинство американских исследователей полагает, что без помощи союзников, в том числе США, СССР бы не одержал победы над фашистской Германией.

Ричард Кольер назвал вторую мировую войну «войной, которую выиграл Сталин» (Collier R. The war that Stalin won. - L., 1983). Под таким же заголовком его книга вышла в 1983 г. в Лондоне. Автор - бывший контрразведчик, американский корреспондент на Дальнем Востоке, последние 30 лет своей жизни посетил 36 стран, где успешно собирал материал для своих книг. «Война, которую выиграл Сталин, – последний том из трилогии о войне. Первая книга «Мир в огне», вышедшая в 1940 г., и вторая – «Армагеддон» (1941) повествуют о начале войны. Заключительная книга посвящена последним 750 дням войны. Она состоит из двенадцати частей и справочного аппарата. В основе текста – сотни интервью очевидцев событий, богатые архивные материалы Великобритании и США, собственные взгляды автора.

В центре внимания Кольера – «европейский хаос», наступивший по вине Ф. Д. Рузвельта. Ошибочное представление президента США о том, что Россия после войны станет партнером Запада, не оправдалось, что привело к «порабощению более чем 100 млн. людей за «железным занавесом». В результате в выигрыше оказался один Сталин, который, начиная с Тегеранской конференции в ноябре 1943 г. до взятия Берлина в апреле 1945 г., « всячески стремился диктовать ход войны». Другими словами, автор пытается не только объяснить события последних лет войны, но и выделить предпосылки послевоенной конфронтации и « холодной войны между США и СССР, вина за которую якобы полностью лежит на СССР и политически близоруком Рузвельте.

Завершая обзор, представляется необходимым изложить некоторые общие соображения. Советско-американские отношения прошли несколько этапов своего развития за период 1917-1945 гг. Однако, говорить о каких-то кардинальных сдвигах в лучшую сторону, исходя из рассмотренного материала, к сожалению, не приходится. Используя традиционные и «новые» методы исторических исследований, все приведенные выше авторы стремятся оправдать « жесткую» политику правящих кругов США в отношении СССР, даже если на каком-то этапе эта политика потерпела крах. В этих целях соответствующим образом группируются, трактуются, а где этого недостаточно, то и искажаются исторические факты. Слабой стороной всех исследований является их тенденциозность, субъективизм, односторонность в трактовке событий. Подчас получается, что в «каком-то крупном историческом событии «виноват» один Рузвельт или Сталин. Не только в конкретной истории, но и в методологии американских авторов можно найти серьезные просчеты.

Взгляды исследователей иногда приходят к взаимоисключающим выводам, к противоположным оценкам. Данное явление можно объяснить не только принадлежностью к различным историческим школам, но и конъюнктурой политической ситуации. Работы, вышедшие в 70-х годах впитали в себя «оттепель» в отношениях США – СССР; наоборот, монографии конца 70-х – начала 80-х годов отразили поворот вправо администрации Соединенных Штатов Америки.

 

 
Большая политика - это всего лишь здравый смысл, примененный к большим делам.
Наполеон Бонапарт
Легче всего уничтожить ту партию, в чьей основе лежат доводы благоразумия.
Люк де Клапье Вовенарг