Философско-политический анализ технологии власти

Часть 1. Понятие власти

15 Апреля 2011

Проблема власти во всех ее аспектах продолжает занимать умы как профессиональных политиков, так и теоретиков – философов, социологов, политологов, ученых самых разных специальностей. Без преувеличения можно сказать, что любая социально-политическая доктрина отводит проблеме власти и механизмам ее реализации центральное место. Это одна из основных категорий и одна из самых дискуссионных проблем политической философии и политической науки. «Тайна власти» порождает небывалое многообразие подходов и теорий, пытающихся ответить на вопрос о генезисе, сущности, формах властных отношений в обществе. Концепции власти простираются от проблем рассмотрения этого феномена в рамках коллективного социального действия до акцентирования отдельных сторон «неравного обмена» санкциями и ресурсами в условиях классического двухстороннего взаимодействия между двумя индивидами в обществе.

 

Понятие власти

В политической науке и политической философии не существует единого теоретико-методологического подхода к анализу феномена власти, интерпретации этого понятия, определению его объема и т.п. Тем не менее категория власти широко применяется в исследованиях любого рода политических отношений - международных, национальных или локальных. Многие авторы утверждают, что отношения власти являются важнейшей, если не главной и определяющей чертой политических отношений. Различия между политическими системами или глубокие изменения в обществе воспринимаются в первую очередь как различия в распределении власти между индивидами, группами и другими социальными единицами. Констатируется, что власть может быть относительно концентрированной или диффузной, ее носителями могут быть индивиды, страты, классы, профессиональные, этнические, расовые или религиозные группы, наконец, власть может быть относительно большой или малой.

Исследования отношений власти в рамках различных организаций составляют еще более обширную группу. Уже не политическая, а бюрократическая (организационная) власть становится в этих случаях объектом рассмотрения. Весь широкий спектр организационных отношений – отношения управления, предполагающие подчинение, влияние, убеждение и т.д., – также  исследуются как своего рода властные отношения. Понятие власти, таким образом, применяется ко многим сферам межличностных взаимодействий, создавая возможность для незаметной подмены плоскостей рассмотрения, а следовательно, перенесения выводов, сделанных, например, в организационной области, на политическую, и наоборот. Вследствие этого исследователи, занимающиеся проблемой власти, часто вынуждены признавать зыбкость, теоретическую ненадежность результатов исследований власти, а также «смутность» самого этого понятия.

Вполне естественно поэтому на первое место выдвигается проблема определения власти, связанная с наличием той или иной концепции властных отношений, создаваемой на базе определенной философской или общесоциологической теории.

 

О трудностях определения понятия власти

Классическое понятие власти так называемого политического реализма во многих отношениях сходно с понятием бога у схоластов: власть раскрывается как ens realissimum (реальнейшее сущее (бог) - лат.) политики и в качестве таковой есть одновременно высшая цель политического действия и его первая причина. С другой стороны, власть видится как материальное благо, а значит, она может быть завоевана, утрачена, увеличена или уменьшена; она характеризуется даже как «деньги политики». Таким образом, она проявляется как количественно измеряемая величина, которая может быть передана, поделена, а также приведена в «равновесие». И наконец, если власть асимметрично разделена, то ее части могут друг друга компенсировать. При этом большая власть одной стороны есть такая власть, к которой в результате приходит кто-то один, в то время как малая власть другой стороны может остаться без внимания. Следовательно, власть в итоге есть сверхвласть. Это положение сводится к принципиальной предпосылке: власть в конечном счете существует только в поле потенциального конфликта и проявляется в одностороннем отношении - от причины (власть) к действию (вынужденное изменение поведения слабой стороны). Таким образом констатируется, что анализ власти может привести к выявлению ее четкой структуры.

Этот подход принимает во внимание в лучшем случае только незначительную часть феномена, обозначаемого словом «власть». Более того, сам феномен в конце концов даже полностью исчезает из виду - точка зрения консенсусной теории власти, согласно которой власть соответствует человеческой способности не только действовать и что-то предпринимать, но и объединяться с другими, действовать в согласии с ними. Властью никогда не располагает кто-то один: она принадлежит всей группе и существует до тех пор, пока группа держится вместе. Если мы о ком-нибудь говорим: он «имеет власть», то фактически это означает, что этот человек уполномочен определенным числом людей действовать от их имени. Если группа, которая уполномочила обладателя власти и передала ему свою власть, распадается, то прекращается и «его власть

Находим ли мы здесь предпосылки для фундаментальной критики политического реализма?

На первый взгляд, консенсусная теория власти прямо противоположна классическому пониманию. Друг другу противостоят не только относительные величины – конфликт/консенсус, но противоположным образом может пониматься также позиция обладателя власти и само качество власти. В первом случае обладатель власти фактически ее имеет, и она является его достоянием; во втором случае обладатель власти кажется безвластным, зависимым от границ и продолжительности предоставленных группой полномочий или структуры социальной системы. Продолжая эту мысль, можно сказать, что в первом случае власть порождает систему – соответственно сохраняет ее, во втором - система порождает власть. Оба теоретических положения могут быть поняты как абстракции двух различных архетипов политической ситуации: с точки зрения политического реализма здесь всегда действует образец макиавеллевского principe nuovo, предполагающего ситуацию создания государства - соответственно нестабильных политических отношений; с точки зрения консенсусной теории – вырисовывается ситуация консолидирующей политической системы. При сравнении бросается в глаза, что понимание власти с точки зрения политического реализма раскрывается на примере исключительной ситуации и, кроме того, нереалистично исходит из тотальной изоляции обладателя власти.

В остальном же при внимательном рассмотрении обеих позиций обнаруживается их существенное совпадение: если в теории конфликта власть в конце концов определяется только на основе отношений между обладателем власти и адресатом власти, то консенсусная теория властных отношений придает значение асимметрии с элементом принуждения.

Далее, альтернативные позиции фактически не могут быть сравнимыми, ибо они проявляют себя в различных плоскостях: теория конфликта акцентирует внимание на осуществлении власти, в противоположность этому консенсусная теория выявляет генезис власти. Из-за этого разногласия нельзя согласиться с тем, что социальные теории получают свой особый профиль благодаря всеохватывающей редукции реальной комплексности. Возникает закономерный вопрос: действительно ли власть должна проистекать только из консенсуса и проявлять себя только в виде вынужденного изменения поведения? Во всяком случае очевидно, что обе теории мало или совсем ничего не говорят о власти. Тогда следует спросить: не приведет ли это удивительное положение дел к тому, что никто «точно не знает, о чем, собственно, идет речь». Или к тому, что о феномене нельзя сказать больше того, что уже сказал М.Вебер в своей знаменитой дефиниции?

В связи с этим следует внимательно проанализировать веберовское понятие власти, которое странным образом оказалось вне поля зрения социальных наук.

Необходимо отметить понимание власти М. Вебером (1990), который полагал, что политическая власть есть возможность действующей личности реализовать свою волю независимо от основы, на которую опирается эта возможность, и вопреки сопротивлению других участников политического действия. Согласно концепции М. Вебера, власть есть категория межперсональных отношений. «Власть означает любую закрепленную социальными отношениями возможность настаивать на своем, даже при наличии сопротивления, независимо от того, в чем эта возможность выражается».

Власть, по мнению М. Вебера, есть способность выполнять определенные функции в пользу социальной системы, общества, взятого в его целостности. Авторитет власти может быть основан только на всеобщем согласии и одинаковом понимании принятых в обществе норм поведения, вытекающих из его ценностей.

М. Вебер считал власть первичным явлением, политику же – производным. Он писал: «Политика означает для нас надежду участвовать во власти или влиять на ее распределение как между государствами, так и в рамках одного государства между группами людей... Государство, подобно политическим ассоциациям, которые ему исторически предшествовали, состоит из господства одних людей над другими...»

Как видно из определения, М. Вебер поднимает отношения власти до уровня социального (а не просто психологического) явления. Именно это обстоятельство и обусловило распространенность данного подхода в западной политологии.

На основания понимания власти М. Вебером можно выделить три основных признака власти.

1. Власть – это волевое отношение между людьми. Различают две стороны этого отношения – субъект и объект власти, или властную и подчиненную воли. Властная воля обращена к другой стороне с требованием подчиниться, совершить то или иное действие или, наоборот, воздержаться от него. Т.е. она доминирует, носит характер определяющего воздействия, ее предписания имеют императивный (долженствующий, обязательный) характер.

2. Отсюда – вторая характеристика власти: власть представляет отношение зависимости между людьми в обществе.

3. Власть осуществляется с помощью особых властных методов.

Нетрудно заметить, что если первый признак определяет власть как субъект-объектное отношение, то второй характеризует это взаимодействие с точки зрения объекта, а третий – субъекта власти. Отношение к власти со стороны объекта раскрывается в категории «легитимность власти». Отношение со стороны субъекта к объекту власти характеризуется с помощью понятия «ресурсы власти».

Можно полагать, что общественно-политическое устройство есть реальная системная структура, которая определяет разделение ресурсов власти, свободу действия и ее границы. Следовательно, система есть условие возможности действия и одновременно границ действия. Каким образом каждый обладатель власти включен в это, лучше всего можно продемонстрировать с помощью модели абсолютного властелина, монополиста всякой власти. Если бы такой властелин в какой-то момент попытался один реализовать всю номинальную полноту власти, то из-за огромного количества задач и полного вакуума информации он был бы неспособен к действию. Фактически ни одна автократическая власть не пытается осуществить господство в соответствии с номинальной идеологией власти; все реальные актеры осуществляют свою власть в системе с разделением труда, т.е. в системе кооперации, в которой действующие лица дополняют друг друга. Даже если такая система кооперации функционирует как иерархическая, управляемая из центра, то автоматически по мере функциональной и структурной дифференциации политической системы появляются побочные сферы действия власти с собственными ресурсами (информацией, знаниями, определенной сферой компетенции). Эти побочные ветви власти могут действовать также как антивласть соразмерно своим ресурсам, но в первую очередь они являются условием осуществления высшей власти. Возникает мнимый парадокс: только «разделение» упомянутой тотальной власти вообще создает власть в высшей инстанции. Заканчивая мысль, можно сказать, что власть становится реальной возможностью только благодаря ограничению.

Если эта констатация правильна, то все же остается вопрос: а не являются ли «разделение власти» и «ограничение власти» скорее метафорой, чем понятием, отражающим действительность? Если мы возьмем простой случай – правительство, то выясняется, что оно, чтобы осуществлять власть, предписанную ему конституцией, или власть, на которую оно претендует само, должно обслуживаться бюрократией, созданной внутри иерархической правительственной системы. Отношения власти с позиционной точки зрения ясны: бюрократия, соответственно классической модели бюрократии, инструментально управляется правительством. Путаницу вносит, однако, противоположная точка зрения, согласно которой именно правительственная бюрократия управляет правительством

Выделяя различные виды власти на основе различных ресурсов, мы сразу же обнаружим, что власть бюрократии иная, чем власть правительства. Если правительственная власть опирается на партийно-политическое большинство, общественное одобрение (через доступ к средствам массовой информации), конституционно-правовые полномочия и т.д., то власть бюрократии – на информацию, селекцию информации, ограничение компетенции; и, наконец, поскольку право принимать решения были делегированы ей правительством, – она имеет также часть непосредственной правительственной власти. Само правительство, вероятно, делегированную власть никогда не могло ощутить. Это означает, что она была делегирована формально, т.е. реально не была дана правительству. Власть как реальная возможность действия есть только в руках бюрократии; таким образом, разделение власти здесь по меньшей мере только метафора.

Если мы далее обратимся к изучению модели взаимодействия между правительством и бюрократией, т.е. взаимного использования возможностей их воздействия друг на друга, то ни в коем случае не обнаружим ясно определимых границ власти. Это зависит не от неудовлетворительной методики или каких-то конкретных трудностей, а от структуры самого поля исследования. Каждое воздействие ограничивает свободу действия другой стороны, но может и заново открыть или развить возможности ее действий. Так как оба часто являются следствием одного и того же акта (например, представления информации в качестве основы для принятия решения правительством), то поиски ясной линии, отделяющей друг от друга две сферы власти, априорно безнадежны.

 

Современные концепции власти

На современные исследования власти, включающие как определение этого понятия, так и последующую концептуализацию, сильное влияние оказал М.Вебер. Многочисленные последователи продолжили и развили в свете новых эмпирических и теоретических изысканий основные линии признанного «классическим» веберовского анализа.

Вебер не ограничивал формы проявления власти исключительно принуждением и насилием, признавая роль убеждения, влияния, авторитета и т.п. Феномен власти анализируется им с различных точек зрения: психологической, социологической, экономической, политической, этической. Этот многосторонний подход в дальнейшем распался в западной политической науке и философии на множество дивергирующих подходов, сконцентрированных на каком-либо одном аспекте власти «возможность действовать» психологическом, социальном или политическом.

Одни исследователи рассматривают власть прежде всего как политическую категорию, которая не может быть применена к индивидуальным отношениям. Власть есть «функция организации ассоциаций, создания и упорядочивания групп или функция самой структуры общества».

Сторонники более «широкого» подхода к изучению власти предлагают одновременно признать также существование индивидуальной формы власти, отличной от политической власти, но имеющей с ней определенное сходство. Они усматривают суть индивидуальной власти в том, что она выражает отношение господства одного индивида над другим посредством манипулирования позитивными и негативными санкциями. Это отношение может быть сравнимо с обменом в экономической области, посредством которого стороны взаимно предлагают друг другу материальные блага или инструментальные услуги. Политическая же власть в отличие от индивидуальной – символическое и интернализованное средство господства, цель которого – организация коллективного действия. Проводится параллель между природой и ролью власти в политической сфере и властью денег в экономике.

Наконец, третья категория политологов и политических философов полагает, что власть во всех ее формах представляет единый феномен. Они считают, что политическая наука занимается властью в целом, во всех ее существующих формах.

Основной тенденцией рассмотрения властных отношений является их психологизация. Власть определяют чаще всего как межличностное отношение, позволяющее одному индивиду изменять поведение другого. Фокусирование внимания на том, что власть есть отношение, т.е. на реляционном аспекте – характерная черта веберианской традиции, подразумевающей возможность волевого воздействия одних индивидов и групп на другие. Согласно обобщенному «реляционному» определению, власть – это такие отношения между социальными единицами, когда поведение одной или более единиц (ответственные единицы) зависит при некоторых обстоятельствах от поведения других единиц (контролирующие единицы). Для более смягченного варианта этого определения власть есть потенциальная способность, которой располагает группа или индивид, чтобы с его помощью влиять на другого. Сохраняя момент принудительности, характерный для Вебера, некоторые авторы определяют власть как способность одного индивида или группы осуществлять свою волю в отношении других – либо через страх, либо отказывая в обычных вознаграждениях, либо в форме наказания и вопреки неизбежному сопротивлению; все эти способы воздействия представляют собой негативные санкции.

Общим моментом этих определений является то, что властные отношения интерпретируются в них прежде всего как отношения двух партнеров, воздействующих друг на друга в процессе взаимодействия. В литературе выделяются три главных варианта «реляционного» подхода: теории сопротивления, обмена ресурсами и раздела зон влияния.

В теориях сопротивления (Д.Картрайт, Ж.Френч, Б.Рейвен и др.) исследуются такие властные отношения, в которых субъект власти подавляет сопротивление ее объекта. Соответственно разрабатываются классификации различных степеней и форм сопротивления. В теориях обмена ресурсами (П.Блау, Д.Хиксон, К.Хайнингс и др.) на первый план выдвигаются ситуации, когда имеет место неравное распределение ресурсов между участниками социального отношения и вследствие этого возникает острая потребность в них у тех, кто их лишен. В этом случае индивиды, располагающие «дефицитными ресурсами», могут трансформировать их излишки во власть, уступая часть ресурсов тем, кто их лишен, в обмен на желаемое поведение.

Теории раздела зон влияния (Д.Ронг и др.) концентрируют внимание не столько на отдельных ситуациях социального взаимодействия индивидов, сколько на их совокупности. При этом подчеркивается момент изменяемости ролей участников: если в одной ситуации властью обладает один индивид по отношению к другому, то с трансформацией сферы влияния позиции участников меняются.

В теориях сопротивления веберовская идея о том, что власть по своему существу является отношением, выражающемся в применении принуждения и насилия, продолжает оказывать определенное влияние, хотя «пересаживается» на иную теоретическую почву. Ж.Френч и Б.Рейвен трактуют основания власти значительно шире, чем Вебер, предлагая следующий их набор: вознаграждение или принуждение со стороны субъекта власти; признание объектом власти законного права ее субъекта предписывать ему определенное поведение; идентификация объекта власти с ее субъектом; наконец, основанием власти может быть знание, которым обладает ее субъект. Соответственно выделяются пять типов власти. Власть, основанная на вознаграждении, возрастает с размером ожидаемого вознаграждения. Пример этого типа власти – повышение производительности труда вследствие ожидаемого вознаграждения, когда параллельно с ростом производительности возрастает конформность по отношению к вознаграждающему, следовательно, и его власть. Власть как принуждение основана на ожидании наказания за неконформное поведение. Сила власти в этом случае зависит от угрозы наказания. Например, основой принудительной власти может являться вероятность увольнения, если уровень производительности труда рабочего окажется ниже требуемого. Власть, основанная на позитивных санкциях (вознаграждение), имеет тенденцию возрастать и эволюционировать во власть, основанную на идентификации подчиненного с начальником, власть же, основанная на негативных санкциях, ведет к тому, что подчиненный стремится уйти из поля влияния своего начальника. Законная или легитимизированная власть основана на признании права начальника предписывать подчиненным их поведение. Это признание основывается на традиции, интернализованных ценностях культуры, принятии данной структуры социальных отношений. Все это предполагает границы, за которые не может выйти субъект власти. Чувство «долженствования» воспитывается родителями, учителями, религией, этической системой, причем в разных культурно-этических системах могут быть приняты разные ценности. В некоторых из них, например, право предписывать другим поведение гарантируется старшим по возрасту. В других – представители одного пола имеют право предписывать поведение лицам другого пола. Основанием власти может быть и принятие правомочности социальной иерархии в группе, организации или обществе. Всеми признается, что судья, например, имеет право взимать штрафы, прораб – раздавать работу, священник – давать религиозные предписания.

Власть как идентификация или референтная власть основана на чувстве единения одного индивида с другим, поэтому чем сильнее идентификация объекта власти с ее субъектом, тем сильнее власть последнего. Частным случаем референтной власти является власть «референтной группы», т.е. группы, к которой индивид мысленно себя причисляет, членом которой он мечтал бы стать и т.д.

Сила экспертной власти зависит от степени знаний, которые ценятся в данной области. Общим примером экспертного влияния, имеющего, как правило, ограниченный объем, является принятие советов поверенного адвоката в юридических делах или следование в направлении, указанном дорожным знаком.

Несомненно, приведенная Френчем и Рейвеном классификация оснований власти как межличностного отношения позволяет рационализировать последние, способствуя тем самым их прояснению. Однако нельзя не заметить, что предложенная авторами классификация строится не по единому основанию. В первых двух случаях – это санкции (позитивные и негативные), очевидно, имеющие внеиндивидуальное происхождение, хотя и применяемые индивидуально. Традиции и культурные ценности, регулирующие властные отношения, также имеют внеиндивидуальную социокультурную природу, тогда как знание в качестве источника власти является личным качеством самого субъекта власти. Наконец, власть как идентификация покоится на позитивной эмоциональной оценке субъекта власти ее объектом, т.е. также имеет личностный источник. Объединяя столь разные по своей природе психологические, социально-психологические и социокультурные критерии, подобная концепция, цель которой истолковать власть как межличностное отношение, предстает как гибридное образование, само по себе нисколько не проясняющее природу власти. Роль различных оснований власти не дифференцирована и не взвешена, субординация критериев не произведена. Например, организационная и политическая власть, которую можно подвести под первый и второй случаи, где речь идет о применении санкций, ставится на один уровень с моральным авторитетом и психологическим влиянием (четвертый и пятый случаи).

В концепции Френча и Рейвена типы власти трактуются как социальное благо, обладание которым обеспечивает властвующему получение от подвластного определенных ценностей, будь то повышение производительности труда, уплата налогов, помощь, желаемое поведение и т.д. Подобные теории можно отнести к утилитаристским теориям социальных феноменов, основывающимся на том постулате, что человеческим поведением руководит поиск максимальной выгоды или максимального удовлетворения. Однако наряду с этим существуют теории, отрицающие утилитарный мотив власти. Например, М.Мальдер главным психологическим механизмом власти считает не те блага, которые она предоставляет, а стремление к ней как таковой. Эта идея также восходит к Веберу и трансформируется Мальдером в теорию «редукции иерархических дистанций». Ее суть состоит в следующем.

Власть – это такой феномен, следствия которого варьируются в зависимости от степени, а не от природы власти. При равной степени власти следствия будут равными, сколь бы различными ни были основания власти.

Поскольку власть приносит удовлетворение сама по себе, индивиды страстно стремятся к высоким позициям в иерархии власти, встречая на своем пути сопротивление со стороны вышестоящих. При отсутствии эффективного продвижения нижестоящие удовлетворяются кажущимся сближением с вышестоящими, а иногда даже простым воображением, что дистанция, их разделяющая, меньше, чем она есть в действительности. Эта возможность ложного удовлетворения (через психологический механизм замещения) создает у подчиненных позитивное отношение к вышестоящим. Оно тем больше, чем меньше дистанция, действительная или кажущаяся. Вышестоящие стремятся оттолкнуть нижестоящих проявлениями своей антипатии, которая тем сильнее, чем ближе приближаются к ним нижестоящие. Происходит конфликт, из которого следует, что на тенденцию к сближению воздействуют негативные моменты отталкивания в зависимости от иерархической дистанции. Чем больше дистанция – тем сильнее антипатия вышестоящих к нижестоящим. Поэтому индивид будет иметь больший шанс сблизиться с непосредственным и меньший – с отдаленным начальством. Точно также индивид будет испытывать сильные позитивные чувства к начальству тем больше, чем последнее ближе к нему.

Нельзя отрицать наличия психологических черт личности, обусловливающих «жажду власти». Но, во-первых, известно, что эти черты присущи далеко не всем. Во-вторых, с позиций одного только психологического подхода необъяснимо сопротивление вышестоящих притязаниям новых претендентов на власть. Ведь властью, особенно когда она наследуется или передается членам семейного клана, зачастую наделяются индивиды, не имеющие ни желания, ни способности к ее отправлению, а активная защита ими своих позиций имеет не личный, а сугубо социальный источник. Интересы семьи, рода, клана, наконец, больших социальных групп обусловливают в этом случае стремление удержать власть, а вовсе не удовольствие от обладания властью «самой по себе» или «как таковой».

Властвующая элита получает власть и стремится ее удержать прежде всего и главным образом благодаря социальным, а не личным мотивам, которые тем сильнее, чем более влиятельны поддерживающие ее силы.

Сторонники индивидуалистических концепций не предполагали, что обладание необходимыми для управления личностными качествами, как и само стремление к власти – лишь одно из условий возникновения института господства, притом не главное и не решающее. Борьба за власть и выдвижение на пост регулируются прежде всего институтом частной собственности. Индивиды вступают в борьбу, уже будучи включенными в определенную систему общественных отношений, обладая преимуществами, обусловленными положением, занимаемым ими в обществе. Главный фактор политического успеха и отбора «лучших» из числа претендентов на власть – сила тех политических группировок, которые стоят за ними.

«Недостаточность» психологической трактовки власти признается и некоторыми западными учеными. Ссылаясь на результаты исследовательских экспериментов, цель которых определить природу (утилитарную или неутилитарную) властных отношений между индивидами, ученые приходят к, казалось бы, парадоксальному выводу об их двойственности. Это свидетельствует, по их мнению, о том, что изучение власти выходит за рамки социальной, а тем более индивидуальной психологии и перерастает в социополитическое исследование. Нельзя определять власть только как межличностное отношение. В полном смысле слова – это политическое понятие, обретающее свое значение в зависимости от различных социальных институтов. Более того, кажется плодотворным сближение понятия власти с понятием «идеологического аппарата государства».

Этот вывод вытекает из констатации того факта, что современная власть использует в целях успешного функционирования не какой-либо один вид средств, а весь арсенал политических и идеологических воздействий, не исключая, разумеется, средств психологического манипулирования массовым сознанием.

Если теории, ставящие в центр внимания сопротивление, оказываемое субъекту власти со стороны ее объекта, можно отнести к социально-психологическим, то теории «обмена ресурсами» носят социологический характер.

Разработана классификация обменов в ситуации социального взаимодействия, в которой власть выделена как частный вид обмена. Различают 6 категорий обмена, варьирующих в соответствии с двумя характеристиками, а именно: инструментальность (неинструментальность) и симметрия (асимметрия). Отношения власти определяются им как отношения обмена инструментального и асимметричного типа. Иными словами, один индивид имеет власть над другим, когда тот от него постоянно зависит, нуждаясь в определенных благах, которые он не может получить где-то еще.

Данный подход пользуется признанием среди западных социологов по ряду причин. Во-первых, в основании власти лежит действительный факт неравного распределения ресурсов, что позволяет угрожать подчиненному или даже наказывать его, применяя негативные санкции. Во-вторых, признается ценным выявление смысла обмена как обмена ресурсами различной природы. Если бы обмениваемые элементы принадлежали к одной категории, существовала бы симметрия обменов, однако именно потому, что ресурсы – разного порядка, обмен становится возможным и необходимым. В-третьих, признается рациональным и положение о том, что власть является функцией зависимости индивида от распределения дефицитных ресурсов, а также положение о зависимости власти от степени заменяемости дефицитного ресурса, т.е. от возможности, имеющейся у субъекта власти найти необходимые ему ресурсы в другом месте.

Теоретики обмена справедливо отмечают, что одного контроля над ресурсами внутри системы недостаточно для возникновения феномена власти. Ресурсы, которыми располагает один индивид, должны быть желательными и необходимыми для другого. Кроме того, возможность распределения ресурсов – только приблизительный показатель отношений власти в организации: ведь индивид, располагая ресурсами, нужными для другого, может вовсе не использовать их.

Западные теоретики, помещая теорию социального обмена в акционистские рамки, отдают предпочтение изучению поведения актеров в зависимости от распределения ресурсов, толкуемого, с нашей точки зрения, недостаточно корректно. Внимание обычно обращается на три момента: существенность ресурсов, осведомленность об их наличии и ожидаемых последствиях их использования, а также способ, с помощью которого происходит переход к эффективной мобилизации ресурсов.

Все три момента хотя и изучаются в определенных заданных условиях функционирования власти, однако без учета тенденций общественного развития, динамики реальных социальных сил, основных закономерностей и особенностей социально-экономического строя. Участники социального взаимодействия получают характеристики только в плане их отношения к распределяемым в данный момент, в данной ситуации ресурсам, абстрагируясь от источников их получения, их реального веса и значения для общества. В силу этого обмен ресурсами предстает как формальная, совершающаяся в социально-политическом вакууме процедура, лишенная конкретно-исторического содержания.

Перечисление и классификация ресурсов – задача, которую ставят перед собой многие исследователи феномена власти. Наиболее характерным определением ресурса является следующее: «Ресурс – это атрибут, обстоятельство или благо, обладание которым увеличивает способность влияния его обладателя на других индивидов или группы». М.Роджерс, которому принадлежит вышеприведенное определение, различает два типа ресурсов, а именно: «инфра-ресурсы» и «инструментальные ресурсы». Первые – это атрибуты, обстоятельства или блага, которые должны быть в наличии до того, как «инструментальные ресурсы» будут приведены в действие. Это как бы предварительные условия, без которых «инструментальные» ресурсы остаются незадействованными. «Инструментальные» же ресурсы истолковываются как средства осуществления влияния: они могут использоваться для поощрения, наказания или убеждения. Таким образом, понятие «инфра-ресурсов» вводится для того, чтобы выяснить, почему в различных ситуациях те индивиды, которые осуществляют власть, мобилизуют (или нет) свои «инструментальные ресурсы».

Существуют и другие попытки классификации ресурсов. Например, предлагается разделить ресурсы на 3 категории: утилитарные, принудительные и нормативные. Цель его классификации – сопоставить отдельные типы ресурсов со специфическими способами господства. Использование утилитарных ресурсов (материальных вознаграждений прежде всего) позволяет преодолеть сопротивление таким образом, что объект соглашается подчиниться воле субъекта власти в обмен на ресурсы, которые ему необходимы. Следствием такой ситуации может быть, в частности, «инструментальная ориентация» рабочих, исключающая отношение к труду как к творчеству и усматривающая в нем только источник существования.

К принудительным ресурсам индивид прибегает тогда, когда старается изыскать дополнительные средства, чтобы еще более ограничить свободу другого. Например, это может быть угроза увольнения, заставляющая подчиненных против их воли все же последовать требованиям начальства. Необходимость прибегать к принуждению в организационном плане истолковывается как средство крайней угрозы, применяемой в период экономического кризиса.

Наконец, через посредство нормативных ресурсов индивид старается блокировать сопротивление другого с помощью убеждения. В этом случае он старается вызвать одобрение другого скорее путем изменения его намерений и предпочтений, чем объективной ситуации.

Нормативные ресурсы могут также воздействовать скрытым образом, заставляя подчиненных принимать «менеджеральные» требования в отношении своего собственного поведения и уменьшая тем самым число ситуаций, которые они могли бы расценить как противоречащие их интересам. Нормативные ресурсы могут привести подчиненных в такое состояние, когда они больше не осознают своего зависимого положения и когда у них в то же время не оказывается обычных средств сопротивления.

Таким образом, две первые категории ресурсов позволяют противодействовать сопротивлению подчиненных, воздействуя главным образом на объективную ситуацию, в которой они находятся, тогда как третья категория влияет в основном на формирование восприятия подчиненными своего положения и восходит к уровню идеологического манипулирования.

Известно, что Вебер понимал власть преимущественно как асимметричное отношение, при котором есть господствующие и подчиненные, но иногда и как отношение обратной связи, поскольку подчиненный также обладает некоторой долей власти. Отношение власти формируется в борьбе, на основе двустороннего обмена шансами на получение власти. Характер средств власти и их распределение между участниками конфликта определяют и характер данного отношения власти. Отсюда проистекает возможность трактовать властные отношения не только как асимметричные отношения двух партнеров, но и как отношения, охватывающие нескольких участников, каждый из которых – субъект власти. Таковы, например, отношения между государствами.

Эта мысль Вебера нашла развитие в теории раздела зон влияния, разработанной Д.Ронгом. Обеспокоенный чрезмерным, по его мнению, акцентированием асимметричного характера властных отношений некоторыми социологами, рискующими приглушить реляционный аспект власти, он предложил принимать во внимание не каждое действие в отдельности, а совокупность их.

Ронг утверждает, что властные отношения как социальные отношения особого рода асимметричны, поскольку обладатель власти осуществляет больший контроль над поведением объекта власти, а не наоборот. Однако взаимность влияния – как определяющий критерий самого социального отношения - никогда не должна полностью исчезнуть из сферы внимания исследователя за исключением, может быть, форм физического насилия. В противоположность утверждениям, что «взаимозависимость и взаимное влияние равных сил указывают на отсутствие власти», а также  «когда все равны, то нет политики, ибо политика требует подчиненных и начальника», Ронг акцентирует внимание на «корнях» власти – социальном взаимодействии как ее генетической форме. Не отрицая того, что асимметрия существует в каждом индивидуальном эпизоде действия, он подчеркивает факт постоянного обмена ролями между обладателем власти и ее объектом. Один контролирует другого в одних ситуациях, другой – в других. Например, профсоюз контролирует найм рабочей силы, а наниматель диктует время и место работы. Если трактовать властные отношения исключительно как иерархические и односторонние, подчеркивает Ронг, мы упускаем из виду целый класс отношений между людьми или группами, в которых контроль одного вида или группы над другими в одной сфере уравновешивается контролем другого в иной сфере. Разделение сфер между сторонами часто является результатом переговорного процесса, который может повлечь за собой открытую борьбу за власть (например, забастовка против нанимателя, тяжба в коммерческой конкуренции, война между государствами и т.п.). Таким образом, интегральной власти, при которой принятие решений и инициатива к действию монополизированы только одной стороной, противополагается интеркурсивная власть, характеризующаяся балансом отношений власти и разделением сфер влияния между сторонами. Интеркурсивная власть существует там, где власти одной из сторон противостоит власть другой, где налицо процедуры переговоров и совместного принятия решений.

В современных государствах, согласно Ронгу, функционирование интегральной власти может быть ограничено разными мерами, например, периодической проверкой действий власть предержащих, пересмотром их властвующего статуса или их перемещением и заменой, установлением границ компетенции. Если подобные меры действительно реально осуществляются, а не являются обычными выхлопными клапанами подобно конституциям во многих современных государствах, то должны возникать источники власти, независимые от интегральной власти. Другими словами, в обществе должны существовать центры, реально противостоящие интегральной власти, ограничивающие ее. В результате стирается абсолютное различие между интеркурсивной и интегральной властью.

Ронг указывает четыре главных способа сопротивления интегральной власти. Объекты власти могут: 1) бороться за установление противостоящей власти, чтобы трансформировать интегральную власть в систему интеркурсивной власти; 2) ограничить экстенсивность (число субъектов власти), всеобщность (число сфер влияния) и интенсивность (радиусы воздействия внутри отдельных сфер влияния) власти; 3) разрушить интегральную власть целиком, выйти из сферы ее действия; 4) попытаться заменить ее своей интегральной властью.

Если иметь в виду интегральную власть современных государств, то первые три альтернативы, согласно Ронгу, в общем соответствуют усилиям по учреждению демократического конституционного правления или же ликвидации всякого правления, анархии. Четвертая альтернатива соответствует различным формам политического смещения властвующих, таким как путчи, революции или законодательно урегулированная конкуренция и избирательное соперничество.

Механизмами утверждения противостоящей власти являются инициатива, референдум, привлечение к суду и т.п. Однако в современных государствах, констатирует Ронг, интегральная власть не может быть полностью трансформирована в интеркурсивную из-за существования юридических механизмов самосохранения интегральной власти. В противоположность многим политологам и политическим философам, Ронг считает, что политика – это не только сфера борьбы за власть. Она включает также и борьбу за ее ограничение, сопротивление ей, бегство от власти.

Попытка Ронга выделить и систематизировать способы сопротивления интегральной власти безусловно заслуживает внимания, как и общедемократический пафос его рассуждений. Однако основа его рассуждений – констатация плюрализма властей в современном обществе – учитывает только одну из тенденций общественного развития, оставляя в стороне другую – тенденцию к поляризации и усилению государственной власти, характерную для целого ряда развитых западных стран во главе с США.

Реляционный подход, таким образом, охватывает множество концепций, которые имеют некоторые общие черты. Все они принадлежат к теории социального действия, в основе которого лежит рациональная мотивация: рационально действующие актеры, обладая специфическими преимуществами (ресурсами), будучи помещенными в организационную сеть принуждений и возможностей их избежать, стремятся по мере сил достичь своих целей. Заметим, что авторы этих концепций базируются только на одном типе социального действия, заимствованного из классификации Вебера, а именно: рационально-целевом, оставляя без внимания не менее продуктивные с точки зрения типологии власти – ценностно-рациональное, эффективное и традиционное действия. Эти концепции своим рационализмом выгодно отличаются от теолого-нормативного подхода, приверженцы которого ставили в центр внимания государство и право, трактуемые как самостоятельные абстрактные сущности, оторванные от общественной действительности. Политика в этом случае истолковывалась как реализация «всеобщего блага», а власть как внесоциальная всеобщая моральная сила, исполненная сознания своей высокой роли, обязанностей и ответственности. Преимущество этих концепций по сравнению с субъективно-психологическими объяснениями несомненно. Оно заключается в переносе акцента на социально-политические факторы власти, на поиски ее оснований в особенностях социального положения субъекта власти, в закономерностях политической деятельности и т.п.

Вместе с тем концепции обмена не являются адекватным выражением социальной природы власти, а лишь одной из попыток выйти за пределы психологизма. Утилитаристский характер теорий обмена придает трактовке властных отношений вульгарно-экономический оттенок, не объясняя сам механизм обмена, не вскрывая ни его истоков, ни движущих сил и основ – экономических, социальных, политических, определяющих сам характер обмена и его специфику. Кроме того, реляционистские определения власти упускают из виду власть, которая возникает на базе сознательного сокрытия некоторых важных аспектов принятия решений, когда, например, властвующие индивиды ограничивают обсуждение решений только теми областями, которые не могут поставить под угрозу их собственные интересы и ценности. Факторов, заставляющих людей вступать в отношения господства и подчинения, в действительности великое множество. Например, в производственной группе – это и производственная квалификация, и стаж работы, дающий опыт, и личные качества и т.п. В семье – это возраст, семейная роль и др. В политической организации – социальное положение, опыт, авторитет, личные качества и т.п.

 

Власть и влияние

Чтобы разобраться в хитросплетениях политической жизни, необходимо обратиться и к такому ключевому вопросу как соотношение власти и влияния. Это соотношение отражает важнейшие характеристики политического взаимодействия и при этом оказывается наиболее запутанным. Одни авторы полагают, что термины «власть» и «влияние» практически являются синонимами в политической науке, другие рассматривают влияние как категорию более узкую и подчиненную по отношению к понятию власти, третьи же считают, что значимость этого соотношения совершенно обратная, четвертые без лишних слов исключают вопрос о влиянии из проблемы власти.

Проблема соотношения власти и влияния, однако, помимо чисто теоретического интереса, представляет собой и совершенно прагматическую, практическую перспективу исследования. Речь идет о реализации власти, о механизмах ее социального воплощения. В такой проекции проблема соотношения власти и влияния становится, бесспорно, центральной. Более того, в условиях развития социально-политического процесса демократизации возникает проблема качественного перехода от понятий и ситуаций принудительного властвования к относительно добровольному принятию решения индивидом, основанному на убеждении извне или самоубеждении.

Близкой к этой и весьма существенной становится проблема различения влияния и манипуляции, проблема воздействия на личность в условиях ликвидации внешнего, откровенно принудительного воздействия и использования «мягких», косвенных форм принуждения со стороны властных структур в обществах с развитыми парламентскими системами.

Что же такое политическое влияние? В самом общем виде влияние можно определить как такой фактор, который при прочих равных условиях может изменить поведение индивида в желаемом направлении. Главное сущностное различие в понимании влияния и власти состоит в том, что в понятии влияния подчеркивается момент неопределенности в отношении вероятности желаемых последствий в случае, когда один субъект осуществляет влияние на другого, в отличие от власти, которая предполагает намного большую степень вероятности в достижении желаемых эффектов.

Однако такая характеристика различий власти и влияния носит самый общий характер. Существуют и другие черты, которые позволяют яснее увидеть различие между этими двумя категориями. Власть и влияние отличаются с точки зрения самого социального действия. Для власти характерна асимметричность человеческих отношений; влияние же можно рассматривать как тенденцию к установлению симметричности в отношениях взаимодействующих сторон.

Влияние – это по возможности максимально уравновешенный, двухсторонний процесс отношений людей. Переход от власти к влиянию, таким образом, означает стремление устранить ту асимметрию взаимоотношений, которая в наибольшей степени присуща властному типу отношений. Самым ярким и крайним выражением власти в этом смысле является власть тирана, диктатора – человека, который по общепринятому пониманию присвоил себе все средства власти. Недаром одним из главных требований существования тирании является необходимость независимости, отдаленности и отделенности таких людей власти от масс. Чем ближе стоят они к массам, тем больше опасность того, что из боязни потерять свою власть, они начнут подчиняться массам в большей степени, чем массы подчиняются им.

Там, где уменьшается односторонность отношений между людьми и увеличивается их двусторонность, происходит переход от власти к влиянию. Императивный характер тенденции выравнивания асимметричной природы власти сказывается и в социальных системах, которые в определенной степени искусственно пытаются «задержать» этот процесс – имеются в виду системы с жесткими административно-командными функциями власти. В таких системах характер «перераспределения» власти принимает болезненный, искаженный вид. Увещевания, подкуп – вот наиболее распространенные средства приобрести свою «долю власти» в таких социальных системах.

Различие между властью и влиянием можно проследить и с точки зрения психологического восприятия воздействия. Это различие проявляется главным образом на уровне принятия решений. Когда речь идет о власти, область принятия решений выносится за пределы индивида. Решение принимается не им, а начальником. Суть властного воздействия состоит в том, что реализация принятого начальником решения, его исполнение должно быть осуществлено подчиненным. Возникает ощущение несвободы, зависимости. Когда речь идет о влиянии, индивиду предлагается ряд аргументов, из которых он делает выбор и на его основе принимает решение. Главными последствиями этого являются: во-первых, возрастание чувства ответственности со стороны социального субъекта, во-вторых, слияние областей принятия решения и самого социального действия, что ведет к повышению действенности принимаемых решений.

Различие между властью и влиянием необходимо проводить и с точки зрения мер воздействия. Власть может использовать для устранения любого сопротивления имеющиеся в ее распоряжении либо негативное принуждение – репрессивные механизмы, основанные на угрозе наказания, либо позитивное принуждение, основанное на перспективе значительного вознаграждения, различных выгод. Влияние подразумевает самовоздействие, самоконтроль, сопряженный с самовознаграждением или несением убытков, поскольку конечный инстанцией принятия решений в этом случае становится сам индивид.

Говоря о различиях между властью и влиянием, можно отметить их различие и с точки зрения внешней функции, и с точки зрения институциональной структуры общества. Власть характеризуется тем, что она иерархична, предполагает обязательное разделение по уровням властвования. Это относится к любой ветви власти. Влияние же есть выражение тенденции к выравниванию пирамидальности строения властных отношений в обществе, и здесь оно имеет непосредственную связь с тенденцией общества к демократизации. Различные политические партии, союзы и объединения граждан как раз и выполняют эту функцию.

Предпосылками усиления значения влияния в обществе явилось само развитие механизма демократической структуры власти. Известно, что абсолютизм характеризовался соединением всех видов власти – исполнительной, законодательной и судебной в одних руках. Эта формула правления лучше всего была выражена в известном высказывании Людовика ХIV «Государство – это я».

Абсолютный характер власти, как правило, сопровождался распространением личной власти, которая предполагала наличие ярко выраженной индивидуальности властителя. Предпосылки такой индивидуальности были заложены либо в самой личности (которой сопутствовали такие характеристики, как ораторский дар, слава, часто – военная, динамизм и т.д.), либо – при их отсутствии – замещалась пышностью придворных ритуалов, призванных сконцентрировать внимание подданных на верхней точке властной пирамиды. Другими словами, в системах с абсолютистским типом власти в широком смысле слова (сюда относятся и монархические, и деспотические, и авторитарные, и тоталитарные режимы) общество управлялось отдельными людьми, личностями. Государство как институциональная структура «принадлежало», было подвластно правителю, государю. В демократических же структурах, которые исторически начали развиваться с наступлением эпохи Просвещения, центр тяжести переместился от личности правящего к принципам. И это очень важно с точки зрения характера властвования, которое стало объективно исторически преобразовываться от диктатуры к влиянию. Абсолютный, личный, персональный тип властвования можно в общем и целом определить как диктатуру. Демократический тип властвования можно определить как влияние.

Переход от власти к влиянию заложен и в самом механизме реализации власти. Власть стремится перейти от прямого воздействия к опосредованному. Первоначально власть была слита воедино с авторитетом властвующего – монарха, власть которому была «дарована Богом». Слово монарха воспринималось как окончательный и безусловный приговор, как последняя и высшая инстанция принятия решений. Власть монарха, таким образом, всегда имела тенденцию развития в сторону деспотии. Усложнение организационной и институциональной структуры общества привело к распылению власти. Появились такие средства воздействия на подчиненного как санкции (позитивные и негативные, т.е. поощрения и наказания), как воздействие через ресурсы, области влияния и т.д. Властное воздействие, в результате, стало перерастать, по существу, во влияние.

Следующей важной чертой влияния по сравнению с властью является ориентация на многообразие развития социальных структур и субъектов действия. Если власть всегда стремится к единоначалию и в конечном счете к деспотизму, то влияние органически связано с множественностью субъектов реализации социального действия, с выбором веера возможных способов поведения, иными словами, с разнохарактерностью объединений и групп людей. С точки зрения строения властной структуры особенно важным стал процесс образования партий как социальных группировок, объединяющих людей на основе каких-либо принципов. Именно принципы оформляются в программы и становятся главными характеристиками партий. Граждане во время избирательной кампании выбирают не столько личности, сколько принципы и установки, содержащиеся в их программах. Власть все явственнее осуществляется через влияние принципов. Одновременно с усилением власти принципов повсеместным становится «усреднение» личностей, возглавляющих отдельные партии. Особенно заметным этот процесс стал на руководящих постах всех уровней исполнительной власти. Требованием, предъявляемым к руководителям, становится не столько наличие ярких личностных качеств, сколько умение улаживать конфликты, находить компромиссы, т.е. фактически манипулировать разного рода принципами, которые должны повлиять на принятие людьми решений и на их поведение. На место правителей, монархов приходят ответственные лица, которые по самой этимологии слова должны уметь держать «ответ» перед другими, т.е. фактически предполагается наличие диалога, а, значит, влияния.

Можно сказать, что в определенном отношении «влияние» – скорее атрибут демократического типа государства, тогда как «власть» – авторитарного. Влияние подразумевает более равноправный процесс в переговорах двух сторон, оно всегда несет отзвук взаимности, в то время как власть требует нажима, насилия, более очевидно выраженного воздействия со стороны лица, облеченного властью. Это приводит к мысли о том, что по мере выхода на историческую арену масс в эпоху наступления и развития массового индустриального общества, когда происходит переоценка понятий «народ» и «демократия», влияние как элемент социального взаимодействия приобретает все большее значение по сравнению с властью, которая наделяется отрицательным эмоционально-психологическим смыслом в глазах общественности и отдельных людей. Власть воспринимается и представляется как насилие над личностью и обществом, структуры власти связываются в массовом сознании с необходимостью постоянного контроля над ними, устойчивыми становятся понятия «злоупотребление властью», «бюрократическая власть»,»власть над народом» и т.д., каждое из которых несет в себе негативную оценку власти как социального явления. Влияние, напротив, имеет смягченное по сравнению с властью звучание и выглядит, хотя бы внешне, более демократично и справедливо.

Демократический принцип устройства общества имеет в качестве идеала «прямую демократию», т.е. выражаясь в терминах влияния – прямое взаимовлияние, прямое взаимодействие граждан и официальных институтов. Наиболее радикальная интерпретация понятия «прямой демократии» подразумевает в конечном счете возможность каждого гражданина оказывать воздействие на принятие государственных решений. Реализация принципа прямой демократии должна была бы привести к «размыванию» автократического типа властвования и переходу к модели «коллективного принятия решений и управления государством».

Однако на практике такой принцип оказался неосуществимым и вряд ли станет когда-либо реальностью, несмотря на все мечты о компьютерном рае, который по некоторым представлениям мог бы позволить осуществить прямую демократию, т.е. предоставить каждому гражданину возможность передать свой голос в электронный мозг. Если принять во внимание то количество постановлений, которое ежедневно принимается в политической практике, то каждому гражданину пришлось бы выражать свое мнение путем голосования почти ежедневно. Такой избыток политического участия, вероятно, привел бы к пресыщенности политикой и породил бы политическую апатию.

В реальности единственной формой ныне действующей демократии является представительная демократия, которая сохраняет принцип конкурентности в формировании властных структур, а следовательно, является основой развития процессов влияния, а не жесткой власти авторитарно-диктаторского типа. И все же отсутствие «прямой демократии», замещаемой конкуренцией за власть между отдельными группами в обществе, кроме «видимого» влияния порождает и существование невидимой власти в форме мафиозных групп экономического и политического толка. Именно наличие таких групп, реализующих принцип «властвуй тайно», характерный для абсолютистских государств, и вносит оттенок отрицательной оценки в понимание влияния в современных демократических обществах. Это обстоятельство порождает двойственность аксиологического восприятия понятия влияния в современном обществе. С одной стороны, влияние – позитивное явление, если иметь в виду выравнивание асимметричности властных отношений в демократических обществах по сравнению с авторитарно-диктаторскими властными структурами. С другой стороны, невозможность в современных демократических системах утвердить полностью принцип видимой власти делает реальным существование влияния как принципа реализации власти отдельных групп давления, что возвращает нас к пониманию власти как чего-то скрытого, «грязного», связанного с тайными интригами и тайным влиянием.

Замена лозунга «Государство – это я», являвшегося символом абсолютизма, лозунгом «Государство – это вы», который по замыслу должен выражать суть демократии, в действительности реализуется со многими издержками. Зависимость от электората на деле создает тенденцию «заигрывания» с ним, а если удастся, то идеологического манипулирования общественным мнением.

 

Продолжение:   Философско-политический анализ технологии власти, Часть 2. Особенности функционирования власти