В какой стране мы живем. Часть 1

16 Октября 2011

Тема статьи – социально-экономическое положение в современной России. Данная статья, несомненно, будет интересна всем тем, кто хочет правильно сориентироваться в тенденциях, куда пойдет Россия в ближайшем будущем. Мы намеренно не говорим ни о прогрессе, ни о регрессе, ни застое. Российский путь имеет свою специфику, которую нельзя охарактеризовать одним словом, описать простой моделью. На наш взгляд, можно лишь говорить о тех или иных характеристиках, которые будут оказывать существенное влияние на многомерный вектор движения России в будущем. Вряд ли жизнь в России будет развиваться только вокруг «экономики трубы». Не получится и у властной элиты превратить страну в свою вотчину. Нас ожидает немалая динамика, как бы некоторые не старались навязать иное мнение.

Итоги постсоветских трансформаций

Сегодня мы можем говорить о трех завершенных типах посткоммунистических, постсоциалистических трансформаций. Первый тип представлен странами Центральной и Восточной Европы, для которых была характерна глубокая политическая демократизация, по крайней мере, на уровне институтов и в рамках тех условий, которые в этих странах существовали к моменту начала перемен, с одновременным созданием основ свободной, открытой рыночной экономики. Второй тип – назовите его как угодно: дальневосточным, восточноазиатским, существует в двух странах – в Китайской Народной Республике и Вьетнаме. Для них характерны последовательные экономические реформы, во Вьетнаме даже более последовательные, чем в Китае, при сохранении старой, немодернизированной политической системы этих обществ. И где-то в середине между отмеченными типами находится третий – постсоветские трансформации.

Важными же представляются институциональные характеристики переходного процесса. В первую очередь, это деинституционализация политической и, в значительной степени, экономической жизни. Рассмотрим данную особенность применительно к ключевой проблеме для любой переходной политической системы – передаче власти. Очевидно, что в странах ЦВЕ трансформация основана не просто на конкурентных выборах, а выборах с непредсказуемым результатом и принципе неизбежной сменяемости власти. Что касается стран Дальнего Востока, то опять-таки отличительной чертой трансформации является очень высокая степень институционализации. Процесс смены власти готовится задолго, он регулируется огромным количеством формальных и неформальных партийных и государственных инструкций. Существует такой важный ограничитель пребывания в должности, как достижение определенного возраста. Преемники на руководящие посты в партии и государстве отбираются заранее. Их легитимация происходит не через некие неформальные структуры, а через высшие партийные и государственные институты, что обеспечивает преемственность политического развития.

Для постсоветских стран – для одних в большей степени, для других в меньшей – проблема институционализации перехода власти остается одной из самых главных. Поэтому не случайно даже в тех странах, которые достигли достаточно серьезных успехов на пути создания, по крайней мере, электоральных демократий (Украина, Молдова), перед каждыми выборами встает вопрос: а не возникнут ли после подсчета голосов какие-то неконвенциональные формы политического действия, массовые протесты, которые могут привести к попыткам прямого захвата власти?

Для стран, отстающих в деле создания электоральных демократий, ключевым является вопрос о выборе преемника в рамках неких неформальных, никем и ничем не регулируемых политических процедур. Разумеется, это создает обстановку неопределенности, неустойчивости, что затрудняет последовательное осуществление политики преобразований. Когда при этом известно, что победитель выборов получает все, весь интерес политических, экономических, административных элит задолго до голосования подчинен не задачам развития, а только лишь встраиванию своих групповых и корпоративных интересов в новую конструкцию власти – и не более того. Не успел после выборов процесс создания новой властной конфигурации завершиться, как уже начинается новый цикл борьбы за передел власти и собственности. Сильные и устойчивые институты в такой среде не нужны, их и нет. Каковы же причины такой специфики постсоветских трансформаций? Остановимся лишь на некоторых, наиболее значимых. Анализ этих причин лучше всего проводить в сравнительном плане, и, прежде всего, с помощью сопоставления со странами ЦВЕ.

Главное отличие, которое играло существенную роль, особенно в 90-е годы – что в странах ЦВЕ революция ценностей (по методологии Макса Вебера) произошла намного раньше того, как политические антикоммунистические революции 1989 года уничтожили коммунистический строй. Достаточно вспомнить и антикоммунистическое, антисталинистское восстание в октябре 56-го года в Венгрии, многочисленные мощные антикоммунистические выступления в Польше 56-го, 68-го, 70-го годов, безусловно, Пражскую Весну 1968 года. Иными словами, консенсус по поводу дальнейшего демократического развития в странах ЦВЕ сложился задолго до политических революций 1989 года. Что же касается постсоветского пространства, то, очевидно, никакой революции ценностей в конце 80-х годов, вопреки широко расхожему мнению, здесь не произошло. Понимание смысла и целей реформ, как тогда говорили, цели преобразований, в общем, это понимание было лишь у очень небольшого числа тогдашних советских граждан. К сожалению, регулярные социологические исследования в мониторинговом режиме в те годы еще не проводились, поэтому мы не можем назвать точных цифр, но это было явное меньшинство. Что же произошло на самом деле, если не революция ценностей? Произошла социально-политическая перемена, которую, наверное, можно назвать информационной революцией. В первую очередь, это была информационная революция Горбачева. Если кто застал конец 60-х – 70-е годы прошлого века, то наверняка помнит «Международную панораму», замечательную аналитическую программу на советском телевидении, которую вели прекрасные журналисты-международники высокого класса, такие, как Александр Каверзнев, Фарид Сейфуль-Мулюков, Виктор Зубков, Владимир Дунаев и другие. Они давали совершенно иную картину мира как очень сложной системы стран, их интересов и отношений. Эта была совершенно иная картина мира, существенно отличающаяся от плоскостной, черно-белой интерпретации мировой политики в передовицах в газете «Правда» и прочих продуктах советского агитпропа. Тем не менее, в «Международной панораме» практически в каждой передаче по законам жанра показывали кого-то вроде афроамериканца, который роется в куче отходов где-то на окраинах Нью-Йорка. Сегодня можно сколько угодно иронизировать над этими сюжетами. Но с точки зрения власть предержащих в те годы, он выполнял чрезвычайно важную, легитимирующую систему функцию. Этот сюжет давал обычным зрителям, читателям некую установку на то, что, конечно, по уровню развития США, Запад достигли, несомненно, более высоких результатов, но вот обычный советский гражданин, обыватель, защищен от такого рода угрозы оказаться «на дне общества». У него есть система социальных гарантий, пусть не очень сильных, но вполне реальных. По крайней мере, человек, имевший в Советском Союзе работу, был уверен, что с голоду он не умрет и без крыши над головой не останется. И он, если сам того сильно не пожелает и не захочет стать бомжом, никогда не повторит судьбу этого несчастного афроамериканца.

Информационная революция Горбачева заключалась в том, что, в общем, этот условный афроамериканец в этих телевизионных передачах о жизни на Западе был перенесен с мусорной свалки в обычный супермаркет. И когда его показывали с тележкой, которую он наполнял невиданными обычным советским обывателям продуктами, произошел решающий удар по легитимности прежней общественной системы. Она, эта легитимность базировалась не только на всевластии государства, его репрессивных органов, но и уверенности обычного, среднестатистического советского человека в том, что, несмотря на все достижения Запада и высокий уровень потребления там, он гораздо лучше социально защищен – и потому уверен в завтрашнем дне. И вдруг выяснилось, что современный западный капитализм предоставляет обычному человеку (даже афроамериканцу) существенно больше возможностей для комфортной жизни, чем родной социалистический строй. Иными словами, на всей территории бывшего СССР делегитимация советской системы происходила на основании ее неэффективности, прежде всего, относительно решения проблем повседневной жизни обычных граждан. Не по системе ценностей, а по критерию неэффективности системы. В этом смысле показателен пример из 93-го года, когда некий респондент социологического исследования, проводившегося одним из центров по изучению общественного мнения, ныне уже не существующим, на вопрос анкеты, как он понимает демократию, ответил: «Демократия – это когда я просыпаюсь, и мне хорошо». Ныне этот пример помещен во многие учебники по практической социологии современного российского общества. Иными словами, в этом ответе четко фиксировалось инструментальное отношение к демократии, не сводящееся к какому-либо набору ценностей и моделей поведения. Демократия воспринималась общественным большинством в первую очередь как инструмент повышения благосостояния обычных граждан. Поэтому совершенно естественно, что как только реформы и преобразования в начале 90-х годов столкнулись с очень серьезными и неизбежными в процессе трансформации экономическими трудностями, привлекательность демократии как инструментария в решении проблем подъема благосостояния стала постепенно угасать.

Поначалу представления о демократии сузились до некого набора парадных ценностей, которые вовсе не обязательно соблюдать на практике, особенно если они препятствуют реализации неких важных государственных целей. Ну, а в начале 2000-х годов произошли хорошо известные перемены, в результате которых общество и вовсе отказалось от универсальных демократических ценностей в пользу ценностей привычных, «национальных», традиционалистских. Этим отличается постсоветский инструментальный подход от ценностного, характерного для стран ЦВЕ. Ценностный подход выражен в готовности общества, несмотря на экономические трудности, сохранять верность демократическим институтам, порядкам и процедурам и не уповать на возвращение к социальному популизму и патернализму в националистической и авторитарной оболочке.

Правда, события последних лет все-таки заставляют несколько переоценить излишне упрощенную схему противопоставления стран постсоветского пространства и ЦВЕ. Имеется в виду переоценка значимости ценностного подхода в определении вектора посткоммунистической трансформации стран Центральной и Восточной Европы, происшедшая под влиянием событий в этих государствах, связанных с глобальным финансово-экономическим кризисом 2008-2009 годов. Как известно, во многих этих странах под воздействием кризиса (а в некоторых еще до его начала) произошел резкий подъем националистических, право-популистских, анти-европеистских настроений, на волне которых стали усиливаться позиции партий и движений национал-консервативной направленности. Анализ этих явлений и причин, их породивших, позволяет сделать два вывода, корректирующие наши взгляды о предпосылках европейского выбора стран ЦВЕ.

Во-первых, европейский, евроатлантический выбор в этих государствах в конце 80-х – начале 90-х годов рассматривался как панацея, как гарантия окончательного ухода из-под власти Советского Союза, а потом и России, которые всегда навязывали народам стран ЦВЕ чуждые им порядки и ценности. В этом контексте главной становилась задача восстановления национального суверенитета, и «европейскость» воспринималась как гарантия ее успешного решения. Но, когда задача была решена, в ряде государств ЦВЕ развернулась острая внутриполитическая борьба между сторонниками европейской интеграции, которая неизбежно должна была сопровождаться утратой значительной части национального суверенитета, и национал-консервативными силами, апеллировавшими к национальным ценностям и традициям, восходящим к межвоенной государственности. Достаточно вспомнить президентские выборы в Польше 94 года, когда в первую очередь «европеист», и лишь во-вторую социал-демократ Александр Квасьневский боролся против консерватора и сторонника традиционалистской и самостоятельной Польши Леха Валенсы. Примерно такой же характер имели парламентские выборы в Венгрии в начале 90-х, в которых ориентированный на традиционные ценности и политику межвоенного периода Венгерский Демократический Форум боролся с проевропейски ориентированной коалицией социалистов и либералов. Подобных примеров можно привести много. После победы «европеистов», окончательно подтвердивших курс стран ЦВЕ на евро-атлантическую интеграцию, казалось, что позиции местных национал-консерваторов окончательно сломлены. Но подобные мнения оказались заблуждением. В условиях дискредитации и краха коммунистической идеологии социальные слои, не сумевшие успешно встроиться в новые рыночные реалии, стали мощной базой для возрождающихся националистических и право-популистских сил. После вступления стран ЦВЕ в Европейский Союз наиболее активные, образованные граждане этих государств покинули родину в поисках лучшей доли в государствах «старой Европы». Остались в значительной степени те, кто не мог себе найти места на Западе. Лишенные перспективы и у себя на родине, они составили социальную базу националистов и антиевропеистов.

Во-вторых, для многих граждан этих стран возвращение в Европу означало, прежде всего, возможность получить счастливый билет в прекрасное будущее: свободно переехать туда, где жизнь лучше и богаче; или, оставшись в родном государстве, дождаться времени, когда богатые союзники из Западной Европы быстро переиначат быт восточноевропейцев, сделают его таким же зажиточным и социально защищенным, как на Западе. Сначала стало понятно, что быстрых улучшений, а тем более выравнивания с западной частью континента ждать не приходится, а кризис и вовсе положил конец надеждам на «богатых родственников». К тому же и потребность в рабочей силе с Востока резко сократилась. Эти явления также дали мощный импульс настроениям евроскептицизма.

Эти тенденции по-разному проявились в разных странах ЦВЕ. Слабее – в Чехии и Словении, сильнее – в Венгрии, Польше, Болгарии и Румынии. Но при всех различиях они указывают на то, что и в странах ЦВЕ революция ценностей, по-видимому, имела неполный и незавершенный характер и затронула не все социальные группы и слои. Однако вхождение их в состав Евросоюза или даже твердые намерения сделать это все же создают определенную «рамку», твердые гарантии - как для сохранения демократических порядков, так и для и устойчивости демократических ценностей.

Но вернемся к другому важному отличию постсоветского пространства от стран ЦВЕ – к проблеме слабости институтов. Постсоветское пространство в политическом смысле в значительной мере деинституционализировано. При употреблении этого термина имеется в виду не отсутствие институтов как таковых, а слабость, подвижность, неустойчивость этих институтов. Давайте посмотрим: в России – верхняя палата парламента пережила за 16 лет своего существования три реформы, нижняя – две. Институт губернаторов менялся трижды. Список можно продолжать. Практически в любой постсоветской стране можно найти огромное количество примеров неустойчивости политических институтов. Более того, еще недавно, до формирования в современной России после 2008 года режима, получившего название «тандемократии», считалось, что в нашей слабо институционализированной политической системе существует только один реальный сильный институт, цементирующий всю эту систему. Это институт президента. Но новая реальность вскоре показала нам, что это совсем не так, что это такой же неустойчивый и в значительной степени слабый институт, как и все остальные. Что реальная власть, понимаемая как отношение, легко перетекает к другим персонам, в другое личностное измерение, в другой офис, а институт формально остается на прежнем месте на вершине государственной иерархии, но фактически перестает быть тем, чем должен быть в соответствии не только с конституционными нормами, но и духом Конституции.

Из-за слабости и неустойчивости политических институтов в странах, расположенных на постсоветском пространстве, доминируют персоналистские режимы. Даже там, где, казалось бы, складываются относительно устойчивые институты (например, в Молдове), нетрудно заметить, что как только к власти приходят иные партии и политики, они непременно стремятся изменить эти институты, приспособив их к своим партийным, личностным и групповым интересам.

Главный вопрос, который встает в этой связи, заключается в том, почему повсюду на постсоветском пространстве сложилась такая ситуация. Почему в государствах Дальнего Востока, Китае и Вьетнаме, сохранились прежние институты, в целом понятно. Не возникает споров и в отношении того, почему в странах ЦВЕ прежние институты в значительной степени сохранились, но приобрели новое содержание. Однако серьезных ответов на вопрос о том, почему произошла деинституционализация на постсовестком пространстве, в современной литературе, в исследованиях на темы трансформаций, нет. Поэтому выскажем лишь некоторые предположения на этот счет. По-видимому, в решающей мере деинституционализация была обусловлена особенностями начального этапа трансформации, главным событием которого стал стремительный и неожиданный распад Советского Союза. Не секрет, что политическая и экономическая система СССР представляла собой разновидность корпоративистской системы. Нормальное функционирование любой системы корпоративистского типа в значительной степени определяется наличием сильного интегрирующего института, который согласовывает, интегрирует по горизонтали различные интересы – ведомственные, отраслевые, территориальные, групповые, какие угодно. Таким институтом в прежней системе была коммунистическая партия. Когда в 1991 году этот институт исчез, проблема стабилизации стала ключевой. Обломки же корпоративной системы и сформировали особый тип политического пространства, где устойчивые институты никак не могут сформироваться. В этом оказались незаинтересованными и постсоветские элиты, пришедшие к власти в новых государствах на волне антикоммунистической революции 1991 года. Чувствуя дефицит легитимности и опасаясь реставрации прежней системы, они стремились не только закрепиться у власти на возможно более длительный период, но и как можно скорее приватизировать в свою пользу основные активы трофейной экономики. Страх перед угрозой реставрации стал проходить лишь к концу 90-х годов; историческим рубежом стали президентские выборы на Украине в 1999 году и в России в 2000 году, после которых коммунистические партии этих стран, ранее самые влиятельные на постсоветском пространстве, начали стремительно терять былую силу и маргинализироваться. Но в 90-е годы для быстрого перераспределения бывшей государственной собственности сильные институты и связанные с ними правовые нормы были не нужны. В дальнейшем, уже после обретения постсоветскими системами легитимности, процессы передела собственности приобрели перманентный характер. И это никак не способствовало возникновению в верхах запроса на устойчивые и сильные институты. Гражданские же общества в постсоветских странах были слишком слабыми, чтобы поставить в повестку дня такой запрос.

И, наконец, третья особенность трансформаций на постсоветском пространстве по сравнению со странами ЦВЕ – это принципиально разная по характеру и направленности роль международного фактора. Известно, что для всех посткоммунистических стран одной из ключевых проблем перехода является сдерживание деятельности новых посткоммунистических правящих групп, которые в польской посткоммунистической социологии получили очень точное наименование «трансфер-классов», то есть классов, вышедших из антикоммунистической революции, но желающих, чтобы это переходное состояние продолжалось как можно дольше. Трансфер-классы представлены, прежде всего, высокоресурсными группами, связанными с эксплуатацией государственной собственности, перераспределением собственности и бюджетных потоков, с определенными традициями управления и властных отношений, восходящими к советской номенклатурной системе. Переходя к постсоветским реалиям, нужно уточнить, что трансфер-классы являются ключевыми игроками в создании рентной экономики и, в более широком смысле слова, – рентного государства. Источником их существования и главным фактором доминирования в политике и бизнесе является эксклюзивный доступ к извлечению ренты – административной, бюджетной, природной (в тех странах, где она есть).

Трансфер-классы были характерны абсолютно для всех посткоммунистических стран, говорим ли мы о продвинутой в социально-экономическом и демократическом развитии Словении или же о каком-нибудь из центральноазиатских государств на постсоветском пространстве. В разных странах трансфер-классы отличаются по объемам ресурсов, которые они контролируют, по степени влияния на принятие решений и реализацию курса правительств, по ролям в политической системе. Однако, несмотря на все различия, есть нечто большее, что их объединяет: стремление сохранить status quo, сложившийся к началу 2000-х годов в процессе трансформаций, и продлить переходное состояние обществ на возможно более долгий период.

Что же касается стран ЦВЕ, то принятое ими не сразу и не легко решение об интеграции в Евроатлантические институты создало очень серьезные инструменты давления на трансфер-классы, прежде всего, через структуры и каналы Европейского Союза. Подписание странами-кандидатами в ЕС Acquis communautaire наложило жесткие ограничения на поведение этих трансфер-классов во всех посткоммунистических странах ЦВЕ. И тот факт, что после подписания этого документа практически все правительства центрально- и восточноевропейских стран вне зависимости от их политической или партийной принадлежности, фактически были вынуждены проводить одну и ту же политику, значительно снизил сопротивление трансфер-классов на пути к европейской интеграции. Это не означает, что трансфер-классы окончательно ушли с политической сцены, но их роль и влияние существенно ослабли по сравнению с 90-ми годами. Это влияние и сегодня остается различным в разных странах: на Балканах, в Болгарии и Румынии выше, чем в Словении и Чехии. Но при этом следует подчеркнуть, что международный фактор в виде Европейского Союза оказал огромное позитивное влияние на развитие стран ЦВЕ, поддерживая их движение к демократии и открытой рыночной экономике.

Теперь посмотрим на постсоветское пространство и, прежде всего, на две ключевых страны – на Россию и Украину. Здесь произошли изменения другого порядка. Поскольку темы европеизации и атлантического выбора на повестке дня этих стран не было как таковой, западное сообщество в 90-е годы ставило в отношении них другие задачи. В западных столицах, и прежде всего в Вашингтоне отчетливо понимали, что именно эти две страны в свое время внесли решающий вклад в становление коммунизма как общественной системы, с которой Запад боролся на протяжении 70 лет. Поэтому стержнем политики Запада по отношению к России и Украине стало стремление не допустить реставрации коммунизма в какой-либо форме в этих странах. Фактически США и их союзники по НАТО, хотя и в своеобразной форме, вернулись к политике сдерживания коммунизма, которая в эпоху холодной войны использовалась для борьбы с коммунистическими режимами и движениями преимущественно в странах третьего мира, в Юго-Восточной Азии, на Корейском полуострове, в Африке. При этом в новой, внутриполитической версии смысл доктрины сдерживания коммунизма сводился к тому, что Запад готов был заплатить высокую цену ради такой цели. Можно было согласиться на возникновение таких явлений, как финансово-промышленные олигархии, системная коррупция, фаворитизм, «семейная» приватизация, предсказуемые выборы, которые по сути искажали смысл демократических перемен и препятствовали продвижению к демократии. И все это, чтобы не допустить победы кандидатов от компартий на президентских выборах 1996 года в России и 1999 года на Украине. Но в итоге демократическому развитию, особенно в России, был нанесен огромный ущерб. Постсоветские элиты в России уверовали в то, что результат президентских выборов должен определяться до всенародного голосования в результате неформальных договоренностей между ведущими группами интересов.

Таким образом, в отличие от стран ЦВЕ, международный фактор применительно к России и Украине в 90-е годы имел иное влияние, которое, скорее, было направлено на консервацию сложившегося в них положения, что способствовало укреплению лидирующих позиций трансфер-классов, не заинтересованных в продолжении и углублении перемен.

Итак, мы рассмотрели три существенных фактора, отличающих посткоммунистические трансформации на пространстве бывшего СССР от стран Центральной и Восточной Европы. Эти факторы в решающей степени определили не только особенности, но и промежуточные итоги трансформаций на постсоветском пространстве.

К концу нулевых годов постсоветские страны прошли два этапа трансформации. Первый этап – это 90-е годы прошлого века, когда направленность политических процессов в этих странах характеризовалась двумя ключевыми тенденциями: стабилизацией и адаптацией. И элиты, и большая часть населения были заинтересованы в стабилизации общественно-политической ситуации, после распада Советского Союза грозившей кровавыми конфликтами, распадом государственности, потерей для многих людей средств к существованию. Важность адаптации сводилась к тому, что большая часть населения абсолютно не была готова к новым условиям жизни. Для успешного решения этих задач требовалось создание новых национальных государств. Именно эта цель и позволила в обстановке острой социальной конфликтности и дефицита ресурсов избежать распада общественных структур.

Повестка дня первого этапа трансформации была исчерпана к началу 2000-х годов. Так, были заморожены различные межэтнические конфликты, там, где они происходили (Абхазия, Южная Осетия, Нагорный Карабах, Приднестровье); прекращены гражданские войны в тех странах, где они имели место (Грузия, Таджикистан). И, наконец, повсеместно сформировались новые национальные государства. Даже случаи появления в результате замороженных межэтнических конфликтов непризнанных республик, приведшие к фактическому отпадению от бывших метрополий отдельных территорий, не ставили под сомнение фактическое оформление национальных государств. Все эти государства формировались по принципу – чем дальше от России, тем больше шансов для создания сильной национальной государственности. Исключение составляла только Белоруссия, которая как национальное государство складывалась по другому алгоритму: чем ближе к России, тем больше шансов для становления полноценной национальной государственности

В 2000-е годы начинается новый этап трансформации. Хронологически он совпадает с началом экономического роста. В результате растет уровень общественных притязаний. Если раньше ради сохранения стабильности люди были готовы довольствоваться малым, то теперь они начинают требовать больше, и не только в плане повышения своего благосостояния. Вместо темы адаптации на первый план в новой повестке дня выходит проблематика выбора дальнейших целей и путей развития.

Но одновременно в связи с экономическим ростом расширяется ресурсная база доминирования постсоветских элит, которым совсем не хочется делиться властью и собственностью с более широкими общественными слоями. В ходе стабилизации обществ постепенно происходит и закупорирование каналов вертикальной мобильности. Социальные лифты перестают действовать.

На пересечении этих тенденций и возникает новая волна общественного интереса к демократизации. В массовых общественных слоях возникает запрос на большую социальную справедливость. Эти требования отчасти подхватывает часть постсоветских элит, почувствовавшая себя обделенной в результате многочисленных переделов власти и собственности.

В дальнейшем в зависимости от специфики разных стран их развитие пошло по разным политическим траекториям.

В тех странах, где правящие круги вовремя не отреагировали на новые вызовы и где сложились достаточно активные и развитые гражданские структуры, произошли «цветные революции» (Грузия, Украина, Киргизия). В других государствах властные элиты перехватили эти требования и фактически предложили населению новую форму социального контракта: авторитарное правление в обмен на рост благосостояния, который и трактовался как большая социальная справедливость (Россия). Подобный успешный маневр позволил правящим кругам избежать демократизации и постепенно вытеснить публичную конкуренцию из политики. В третьих странах (Армения, Азербайджан, в меньшей степени Белоруссия) властным элитам с помощью силовых мер разного масштаба и разной степени интенсивности удалось не допустить развития по сценарию «цветных революций». В четвертом случае на волне требований социальной справедливости к власти вернулась Коммунистическая партия, традиционно эксплуатировавшая этот лозунг и сумевшая эффективно использовать ностальгические воспоминания о временах Советского Союза (Молдова).

Однако, как показали дальнейшие события, несмотря на все политические различия, нигде, ни в одной из стран так и не удалось добиться принципиально иных моделей развития. В том числе и в тех, в которых были построены относительно эффективные модели электоральной демократии (Украина, Молдова). Объясняется это тем, что повсеместно сложилась устойчивая общественная система, которую можно назвать постсоветским капитализмом. Этот термин условный, воспользуемся им за неимением на сегодняшний день лучшего. Возможно, постсоветский капитализм носит переходный характер. Но на сегодняшний день пути выхода из этого состояния едва просматриваются. Зато очевидна сила инерции, которая указывает на то, что данную модель целесообразнее рассматривать не в категориях динамики, а как уже сложившийся тип.

Какие же типологические черты присущи этой системе как таковой? Наверное, их можно назвать десятки, или даже сотни. Однако при этом следует отметить, что степень демократизации страны, по крайней мере, в плане развитости электоральной демократии, при таком в большей мере политэкономическом подходе не играет ключевой роли. Безусловно, страны, продвинувшиеся по пути электоральной демократии, теоретически имеют больше шансов для выхода на иную модель развития, но сама по себе электоральная демократия еще не гарантирует этого перехода.

Итак, выделим несколько принципиальных характеристик постсоветского капитализма. Первая из них, кстати, тесно связанная с понятием «трансфер-классов», заключается в срастании власти и собственности и концентрации их в руках небольшого количества привилегированных групп. Вопреки бытовавшим в более ранние эпохи прогнозам о том, что в процессе трансформации социализма в капитализм произойдет конвертация власти номенклатуры в обретенную ей собственность (эти процессы предсказаны и подробно описаны в знаменитой работе Льва Троцкого «Преданная революция»), в постсоветских реалиях одни и те же группы получили и то, и другое.

Это обстоятельство серьезнейшим образом тормозит демократический прогресс, поскольку отличительной чертой демократий является наличие независимых от государства политических игроков. При концентрации ресурсов практически в одном или нескольких центрах, да еще и связанных напрямую с государственной властью, возникновение таких игроков крайне затруднительно. Контроль над ресурсами позволяет также правящим элитам выстроить высокий заградительный барьер для доступа на политический рынок новым игрокам. Это характерно не только для стран с авторитарными режимами, но и для тех, кто является электоральными демократиями. Президентские выборы на Украине 2010 года – наглядный тому пример. Несмотря на усталость граждан этой страны от прежних лидеров, властная элита по существу навязала им выбор из тех же персоналий, закрыв доступ на рынок более свежим политическим фигурам. Лишь в Молдове проблема ограниченного доступа не является столь уж острой, и новые игроки имеют определенные шансы занять серьезное место на политическом рынке. Между тем, свобода доступа на этот рынок, когда сначала нужно найти общественно значимую идею, а ресурсы под нее всегда удастся собрать, также является отличительной чертой развитых демократий. В США, например, президентская избирательная гонка по традиции начинается в самых маленьких штатах, для поездки по которым потенциальным кандидатам не нужно много ресурсов, что выравнивает их шансы на старте. В постсоветских же странах система действует по-другому: сначала найдите ресурс, договоритесь наверху, и только потом подыщем идею под новый политический проект. Кстати, жалобы на монополизацию политического рынка ведущими партиями существуют и в государствах ЦВЕ – причем, наиболее развитых в демократическом плане – в Польше, Словении. Однако, поскольку там нет концентрации власти и собственности в руководстве страной, перспективы демократизации выхода на политические рынки выглядят заметно лучше. На постсоветском же пространстве доступ на политический рынок напоминает ситуацию в строительстве, где без связей с мэрией выйти на получение подрядов на реализацию строительных проектов в любом городе России невозможно.

Вторая ключевая особенность постсоветского капитализма, о чем уже говорилось, – это отсутствие сильных институтов. Этот фактор не позволяет осуществлять в политике какие-либо долгосрочные стратегии. Слабые, неустойчивые институты побуждают различные элитные группы ориентироваться на реализацию краткосрочных и, главным образом, корпоративных и групповых целей. В таких системах, как правило, либо плохо прописан в законах, либо фактически не действует на практике институт политической ответственности. Как правило, все решения принимаются на самом верху, но ответственность за плохие решения президенты и премьеры спускают вниз, на других субъектов политики. Остальные политические игроки прекрасно понимают подобную «механику», и поэтому для них, когда принимается серьезное решение, главная задача состоит в том, чтобы заранее предпринять меры и перевести ответственность на кого-нибудь другого. Это феномен, который можно называть «политическим пинг-понгом». Подобная схема, однако, хороша для самоподдержания системы, но абсолютно негодна для осуществления политики изменений, развития.

Третья важная особенность постсоветского капитализма – это персонификация, клиентелизация властных отношений. (Клиентелизм – это совокупность социальных явлений, проявляющаяся в личной зависимости между людьми, обладающими неравными возможностями (между патроном и клиентом). Клиентелизм не обусловлен кровным родством.) Когда значение тех или иных институтов минимально, ключевую роль играет неопатримониальный, клиентелистско-феодальный тип властных отношений, получивший широкую известность благодаря известным повестям-антиутопиям нашего выдающегося писателя Владимира Сорокина «День опричника» и «Сахарный Кремль». В системе группы интересов, образованные в основном по принципу близости их к обладателям тех или иных важных бюрократических ресурсов, позволяющим производить распределение, не являются устойчивыми. Они быстро распадаются, трансформируются, если ключевая фигура теряет этот ресурс. Такие игроки в принципе не могут быть носителями долгосрочных стратегий развития. Их деятельность ориентирована, главным образом, на захват новых ресурсов или, по крайней мере, на сохранение status quo. Такие группы нельзя по ошибке отождествлять с кланами, как это часто происходит в литературе.

Кланы – это устойчивые образования, основанные либо на земляческих, либо на родственных связях, которые вне зависимости от позиционирования клана в данный момент в институтах власти сохраняют свою устойчивость. Оттеснили в Китае шанхайские кланы в КПК на второй план, но от этого они не перестали существовать. Их доступ к ресурсам существенно сокращен, влияние уменьшилось, но они продолжают играть видную роль в политике и экономике страны. Присутствие же российских групп интересов, в которых высокопоставленное чиновничество играет главную роль, и не только российских – то же самое можно сказать и об украинских, в меньшей степени о республиках южного Кавказа – определяется наличием у них бюрократического ресурса. При его утрате эти группы нередко и вовсе исчезают с политической сцены. Это не кланы. Из китайского клана убежать невозможно. Из российского или украинского – убежать, перейти в другой можно сколько угодно. В результате возникает хронический дефицит игроков, заинтересованных в масштабных общественных изменениях, в политике развития для страны. Игроки появляются тогда, когда можно сформулировать долгосрочные стратегические интересы, и когда эти интересы подтверждены не только единственным критерием доступа к бюрократическим ресурсам, но и имеют массовую поддержку. Соответственно, наличие таких игроков, как в постсоветских странах, ставит в центр политики бесконечную борьбу за бюрократические и соответственно другие ресурсы и фактически ограничивает возможность для политики долгосрочных политических и социальных изменений. Таким образом, возникают сильные и устойчивые инерционные системы, обладающие гигантским потенциалом стагнации.

В политическом плане страны постсоветского капитализма отличаются большим разнообразием – от жестких авторитарных режимов центральноазиатского образца, с сильными элементами досоветского традиционализма, до более мягких, европеизированных форм авторитаризма, часто мимикрирующих под имитационные (нелиберальные) демократии (Армения, Грузия, Россия) до электоральных демократий (Молдова, Украина). Но во всех странах в большей или меньшей степени проявляется стремление правящих групп монополизировать власть и собственность и использовать демократические процедуры (там, где они есть) для формирования и закрепления этой монополии.

Несмотря на политические различия, властные элиты в странах постсоветского капитализма так или иначе подтверждают свою приверженность универсальным демократическим ценностям (даже такая восточная деспотия, как Туркменистан). Однако в практической политике для реализации собственных интересов они всегда отдают приоритет «национальному праву» и национальной политической традиции, что также подтверждает их нежелание двигаться в направлении создания демократических обществ с открытыми экономиками.

Устойчивость этих систем вовсе не определяется, как считалось еще совсем недавно, например, только лишь наличием природной ренты. В связи с наступлением глобального финансово-экономического кризиса в 2008 году, многие эксперты полагали, что он подорвет основы существования постсоветского капитализма, показав его неэффективность и неспособность к развитию в условиях сокращающихся ресурсов. Однако, по-видимому, постсоветские страны, вне зависимости от их обеспеченности природными ресурсами, заняли прочную нишу в мировой экономике и политике. Возможно, если начнется реструктуризация мирового экономического и политического пространства, это спровоцирует глубокие сдвиги и в постсоветских странах. Но кризис 2008-2009 годов не привел к такой реструктуризации. Вероятно, изменения глобального характера произойдут позже и окажутся растянутыми по времени. Стало быть, пока не существует каких-либо вызовов устойчивости для стран постсоветского капитализма. Они, по-видимому, еще долго будут сохранять инерционный характер развития.

Изнутри же возможности прогресса, как мы говорили, резко ограничиваются дефицитом игроков, слабостью институтов и трудностями для появления новых игроков. Возможность изменений, пожалуй, может быть связана лишь с политикой вестернизации, прежде всего, на уровне повседневной жизни (реальная борьба с бытовой коррупцией в образовании, здравоохранении, полиции, регистрации бизнеса), с попытками заставить силовые структуры подчиняться нормам права. Разумеется, вестернизация предполагает проведение политики десоветизации, поскольку использование различных общественных форм, восходящих к советскому прошлому, является мощным ресурсом для постсоветских режимов для удержания status quo. Хотя в ранние 90-е годы сохранение структур советского образца помогло многим странам минимизировать издержки самого сложного, начального периода трансформации, однако по мере укрепления позиций новых элит роль «советских» институтов изменилась.

Известен пример стран Балтии, проводивших масштабную политику десоветизации. Но там она опиралась на фактор оккупационного сознания. Попытка повторить ее по тем же образцам на Украине в период президентства Виктора Ющенко успеха не имела, поскольку большинство украинцев, в отличие от литовцев, латышей и эстонцев, не воспринимают себя как постколониальную нацию.

Со временем и в случае успеха политика вестернизации способна сформировать массовый запрос и на изменения более масштабного характера, сводящиеся к перемене общественной модели развития.

Описанный сценарий теоретически нельзя исключать в ситуации, когда в силу целого комплекса причин внутреннего и внешнего характера часть правящей элиты начнет воспринимать вестернизацию, понимаемую пусть даже ограниченно, как способ укрепления своих позиций. Элементы такого сценария в настоящее время присутствуют в Грузии и, в меньшей степени, в Молдове.

Особенности посткоммунистического транзита стран СНГ

В начале ХХI столетия большинство стран СНГ подошли – разумеется, двигаясь с разной скоростью, – к завершению первого этапа посткоммунистической трансформации. Его содержание определялось стремлением бывших советских элит превратиться в новый правящий слой общества, основанного уже на рыночной экономике. Это превращение было осуществлено путем масштабной приватизации государственной собственности, которая делала невозможным возвращение к прежней социально-экономической и политической системе. При этом одновременно в качестве приоритетов развития провозглашались демократические ценности: конкретная власть, основанная на принципе разделения властей, равенство всех перед законом, соблюдение прав человека.

В большинстве постсоветских стран произошла приватизация основных производственных фондов, в результате чего возник влиятельный слой крупных собственников. Невозможность реставрации былых коммунистических порядков также стала очевидной. В данном контексте знаковыми стали итоги президентских выборов в Украине (1999) и в России (2000), после которых начался стремительный закат коммунистических партий не только в этих странах, но и на всем постсоветском пространстве. А ведь именно с деятельностью компартий в решающей степени и ассоциировалась угроза реставрации.

В то же время возникновение нового общественного строя сопровождалось появлением в жизни постсоветских государств новых проблем и противоречий, которые приобрели устойчивый характер и стали оказывать сдерживающее влияние на дальнейшее развитие этих стран. Практически повсеместно власть и собственность сосредоточились в руках узких групп новых национальных элит. При этом государственная власть и бизнес оказались прочно связаны друг с другом, а интересы высшего чиновничества и владельцев ведущих компаний и предприятий тесно переплелись. Серьезной проблемой стал огромный разрыв в доходах между верхними слоями, вы игравшими от рыночных преобразований, и основной массой населения; масштаб поляризации напоминал среднеразвитые страны Латинской Америки. Возникло значительное неравенство между «новыми богатыми» и большей частью общественных слоев в доступе к достижениям современных технологий,о бразованию и здравоохранению. Целые социальные группы, а то и регионы оказались вне сферы функционирования современной экономики, в условиях постепенно деградирующих социально-экономических укладов и архаизирующихся социальных пространств.

Поскольку подавляющее большинство населения было вынуждено бороться за выживание, а власть и собственность были монополизированы узким слоем новой элиты, властные институты оказались практически выведены из-под общественного контроля. Элиты воспользовались сложившейся ситуацией для сохранения своего господства путем ограничения конкуренции во всех областях экономической и политической жизни и сдерживания социальной и политической динамики. Это приводило к выхолащиванию сути демократических принципов и процедур. Широкое применение административного ресурса наряду с манипулятивными медийными технологиями позволило правящей элите регулярно получать нужные результаты на выборах, следствием чего стала постепенная дискредитация этой важнейшей демократической процедуры. Происходило «закупоривание» каналов вертикальной мобильности, появление которых в начале 1990-х годов не только служило мощным стимулом социальной динамики, но и помогло правящим кругам сохранить стабильность в обстановке глубочайшего экономического кризиса и слабости государственных институтов. Общественный и политический порядок, который сформировался в 1990-е в большинстве стран СНГ, отличался ярко выраженным неравенством в распределении власти и собственности, отсутствием «социальных лифтов» и системы общественного контроля над деятельностью властей. Его стали обозначать терминами «олигархат», «олигархический капитализм».

Этот социально-экономический и политический порядок оказывался внутренне консервативным, ориентированным не на дальнейшее развитие, а на самосохранение правящих элит и укрепление их позиций. Он был характерен для подавляющего числа государств СНГ за исключением, пожалуй, Белоруссии и Туркмении, где не была осуществлена масштабная приватизация бывшей государственной собственности. В первые десять лет посткоммунистической трансформации важнейшим условием формирования в этом регионе мира «олигархических» систем была социальная пассивность населения: тяготы адаптации к новым реалиям подавляли интерес к участию в социальной и политической жизни. Это позволило новым элитам навязать населению свою повестку дня, которая подавалась как неизбежность выбора между «плохим и очень плохим». Причем в образе «меньшего из зол» выступала сама посткоммунистическая власть, несправедливая и неэффективная, но зато сохранявшая относительную стабильность в обществе и оставлявшая людям возможности для выживания. Роль «большого зла» отводилась, как правило, противникам действующей власти (в европейских странах СНГ – в первую очередь коммунистам, а также радикальным демократам и национал-демократам, в Центральной Азии – исламистам). С ними тесно связывались перспективы неопределенности, хаоса, гражданских войн и политических репрессий. В России ярким примером навязанного обществу искусственного выбора между «плохим и очень плохим» стала президентская избирательная кампания 1996 года. Тогда президент Борис Ельцин был предложен стране властной элитой в качестве «меньшего зла» в противовес «большему злу» – лидеру коммунистов Геннадию Зюганову, олицетворявшему угрозу социального реванша и реставрации отживших политических порядков.

Наступление XXI века в странах СНГ ознаменовалось новыми процессами. Прежде всего это экономический рост, который начался практически во всех постсоветских государствах. Однако при утвердившейся в них системе общественных отношений его выгодами смогло воспользоваться лишь незначительное меньшинство. В то же время экономический рост повысил планку ожиданий, причем подобные настроения охватили основную массу населения. В новых условиях наиболее серьезные проблемы – социальное неравенство, закрытие каналов вертикальной мобильности, клановый характер власти и ее неподотчетность – стали восприниматься особенно остро. В результате монополизации власти узким кругом лиц она приобрела «семейный» характер (как в Украине, Грузии и Киргизии), что привело к сужению социальной базы власти. Постепенно возник слой недовольных среди элит – политической, утратившей возможность влиять на государственные решения, а также деловой, столкнувшейся с серьезными препятствиями в своей предпринимательской деятельности, а то и вовсе угрозой захвата принадлежащих им предприятий господствующими «олигархическими» кланами. Соединение социального протеста низов с недовольной существующей властью элитой и создавало необходимые условия для революционных изменений, тем более что правящие элиты не хотели реагировать на возникавшие общественные запросы в рамках формально действовавших демократических процедур. Активность оппозиции всячески ограничивалась, СМИ, критиковавшие официальную линию власти, подвергались преследованиям. Оставалось лишь найти поводы, чтобы революционные сценарии были приведены в действие. Таким поводом стали масштабные фальсификации на выборах (в Грузии и Украине) или массовая убежденность в том, что условия их организации и проведения были нечестными (в Киргизии).

Между тем, пока в ряде стран СНГ не разразились «цветные» революции, российская правящая элита не заметила (или не хотела замечать), что повестка дня первого трансформационного периода в этих государствах оказалась исчерпанной. Объективно назревшие потребности социальной и политической демократизации диктовали новые приоритеты общественного развития. В Москве же продолжали считать, что на выборах в Грузии, Украине и Киргизии избиратель будет снова выбирать между «малым и большим злом» в соответствии со сценариями, активно внедрявшимися в массовое сознание государственной пропагандистской машиной. Иными словами, пришедший голосовать снова сделает очевидный выбор в пользу статус-кво и отдаст предпочтение лидерам, олицетворяющим пусть «плохую» и несправедливую, но стабильность, а не оппозиции, которая несет с собой «неопределенность» и, вполне вероятно, новые беды.

Возможно, в российских властных структурах исходили из собственного опыта: раз в России в первые годы ХХI века удалось смягчить наиболее острые конфликты «олигархического» капитализма без кардинального обновления элиты и сложившейся системы властных отношений, то того же можно будет достичь и в странах СНГ, пусть ценой определенных затрат. Неверная оценка нынешней стадии развития трансформационных процессов привела российскую политику к крупнейшим провалам. Столкнувшись с выбором между сегодняшней стабильностью и далекой «европейской мечтой» (для Грузии и Украины – в евроатлантической упаковке), граждане постсоветских государств, к удивлению московских стратегов, стали выбирать второе, таким образом обозначив новую внутриполитическую тенденцию, характерную для большинства стран СНГ.

Новый этап трансформации и реакция Кремля

Те тенденции, которые привели к «цветным» революциям, характерны и для современной России. Социальное неравенство в годы экономического роста не только не сократилось, но и, напротив, выросло. Более того, в условиях, когда в экономику страны хлынул поток нефтедолларов, ощущение несправедливости еще более обострилось. Антиолигархическая кампания, развернутая властью в ходе декабрьских выборов 2003-го в Государственную думу и в связи с «делом ЮКОСа», принесла лишь кратковременный эффект. По данным Аналитического центра Юрия Левады, в апреле 2005 года уже 26 проц. опрошенных полагали, что президент Владимир Путин представляет интересы олигархов, банкиров и крупных предпринимателей. Менее года назад, в сентябре 2004-го, так думали только 18 проц. Респондентов.

Высокомерие российской власти, ее нежелание вступать в диалог с обществом при принятии решений, затрагивающих повседневные интересы миллионов людей, обернулись тотальным отторжением реформы по монетизации льгот. По мере появления в СМИ информации о готовящихся реформах здравоохранения, образования и культуры в обществе нарастало убеждение, что грядущие преобразования могут существенно сократить доступ к этим сферам для значительной массы населения. Серьезное ограничение вертикальной мобильности стало вызывать недовольство средних городских слоев и молодежи. Рост политической активности молодежных объединений различной политической направленности стал результатом отсутствия у нее перспектив для продвижения по профессиональной и социальной лестнице.

Пройдя тяжелую стадию адаптации к новым социальным реалиям, люди начали формулировать более высокие требования к условиям своей жизни. То, что казалось социально оправданным еще вчера, в новых обстоятельствах стало восприниматься как несправедливое и недостойное существование. Революционные изменения в ряде стран СНГ заставили Кремль осознать, что процессы, приведшие к «цветным» революциям в некоторых постсоветских государствах, в целом характерны и для России. Поэтому перед властной элитой со всей остротой встал вопрос о способах противодействия распространению «оранжевой» угрозы. Некоторые близкие к официальным кругам эксперты предлагали схему «управляемой революции», «революции сверху» через «реальное восстановление властнообщественного диалога».

Однако в Кремле решили использовать ее лишь в привычном медийно-пропагандистском ключе, то есть все свелось к перехвату центральных для нынешней оппозиции лозунгов о демократизации, ограничении власти бюрократии, проведении реформ в интересах большинства населения. Эти идеи заняли центральное место в официальном политическом дискурсе, прозвучав, в частности, в президентском послании Федеральному собранию 25 апреля 2005 года.

Между тем в реальной политике властная элита взяла жесткий курс на сохранение статус-кво и для противодействия «цветной экспансии» начала реализовывать стратегию «контрреволюции». В целом ее содержание с расчетом на следующий электоральный цикл 2007–2008 годов сводится к уже известной модели: отказ от выдвижения позитивной повестки дня и навязывание стране выбора «меньшего из зол». В Москве решили, что, в отличие от стран СНГ, в России эта тактика может вновь успешно сработать. По мнению кремлевского руководства, консервативный, «контрреволюционный» потенциал в России по ряду причин намного выше, чем в остальных странах Содружества. Во-первых, по сравнению с другими государствами, в том числе и постсоветскими, в России и сегодня во многом сохраняется традиционное имперское сознание, которое характеризуется настороженным, а нередко и высокомерным отношением к любым попыткам привить стране элементы зарубежной социальной организации. Страны СНГ, занятые строительством национальных государств, напротив, более открыты к использованию иностранного опыта. Во-вторых, огромный след в российской истории оставил опыт тотальных войн и порожденная им, глубоко укорененная в массовом сознании психология «осажденной крепости». По мере роста антизападных настроений и в российских верхах, и в широких слоях населения, усиления чувства страха перед новыми терактами эта психология обретает все большую популярность, а потому нетрудно спровоцировать в обществе реакцию отторжения «цветной экспансии»,особенно если с помощью современных пропагандистских технологий представить ее как воплощение спланированного заговора против России.

В качестве угрозы, интегрирующей различные фобии российского общества, был сформулирован, казалось бы, уже давно сданный в архив тезис об опасности территориального распада России. Впервые он прозвучал в интервью руководителя Администрации Президента РФ Дмитрия Медведева журналу «Эксперт».

Именно там один из наиболее влиятельных политиков в окружении главы государства высказал мысль, что главной причиной, способной привести страну к такому катастрофическому результату, может быть борьба между элитами. Способ противостоять этой угрозе логично вытекал из самой постановки вопроса: необходимо консолидироваться вокруг действующей власти. Но в Кремле отдавали себе отчет в том, что одними призывами эту непростую задачу не решишь. Необходимо было сделать элитам некие предложения, которые бы убедили их предпочесть тесное сотрудничество с действующей властью возможным акциям против нее. Соответствующие предложения и были сформулированы в апреле 2005 года в послании Владимира Путина Федеральному собранию. Именно как готовность к соглашению с элитами и расценили эксперты, придерживающиеся различных политических взглядов, сделанные главой государства предложения о легализации капиталов, незаконно выведенных за рубеж, о сокращении сроков исковой давности по приватизационным сделкам с 10 до 3 лет, о ликвидации налога на наследство и о возобновлении дискуссий по актуальным проблемам текущей политики.

Впрочем, в условиях, когда население все активнее заявляет о своих требованиях, одних лишь мер по консолидации элиты все же недостаточно для укрепления позиций власти. Нужны решения, идущие навстречу пожеланиям, исходящим снизу, направленные на достижение большей социальной справедливости. Поэтому в тексте послания появились тезисы о необходимости существенного повышения заработной платы бюджетникам, о строгом соблюдении графика ее выплаты, за что должны нести ответственность местные власти, об облегчении передачи в наследство садовых домиков.

В принципе заявленная программа действий могла бы снять усиливающуюся социальную напряженность и «преобразовать» энергию протестных настроений в неприязнь к внешним «недоброжелателям» России. Благо иные зарубежные политики своими резкими и непродуманными заявлениями дают немало поводов российской пропагандистской машине для подобного рода ходов. Однако конечный итог предпринимаемых усилий будет зависит не только от точно сформулированных целей, но и от того, сумеет ли бюрократический аппарат их реализовать. А вот здесь возникают серьезные сомнения, поскольку бюрократия уже ощутила себя ключевым игроком на российской политической сцене и едва ли позволит навязать себе условия, не соответствующие ее корпоративным интересам. Особое место в стратегии «контрреволюции» занимает отношение к оппозиции, критикующей власть как справа, так и слева. В большинстве официальных прогнозов доминирует идея, что нынешняя российская оппозиция ввиду слабости и неконсолидированности, отсутствия сильных и популярных лидеров вряд ли сможет выступить в роли движущей силы революционных процессов. Этот фактор используется как аргумент в пользу необходимости укрепления действующей власти и ее сохранения на длительный период – ведь коль скоро у нынешней властной элиты нет достойных преемников из числа ее критиков, ослабление власти будет неминуемо вести страну к хаосу. Впрочем, эта идея звучит не слишком убедительно, особенно в свете событий в Киргизии. Там оппозиция была также слаба, разобщена, не имела единого центра и признанного общенационального лидера. Однако это не помешало ей всего за несколько дней сместить президента Аскара Акаева с занимаемого поста и довольно быстро восстановить элементарный порядок в стране. Признавая слабость российской оппозиции, властные структуры вместе с тем принимают меры, призванные не допустить ее превращения в реальную политическую силу. Речь идет о повышении до 7 проц. проходного барьера для политических партий на выборах в Думу, запрете на создание избирательных блоков, установлении жесткой зависимости финансирования политических партий от государства. Все это создает преимущества для «партии власти», тесно сросшейся с государственным аппаратом и имеющей практически неограниченный доступ к бюджетным ресурсам. Уличную же оппозицию в лице разного рода радикальных молодежных объединений как левацкого, так и либерального толка, ориентированную на прямые действия, официальная пропагандистская машина безоговорочно причисляет к экстремистам, а то и «фашистам», то есть к потенциальным разрушителям Российского государства. Власть объявляет, что у общества есть полное право защищаться от подобных организаций, которые пытаются копировать опыт молодежных объединений периода "цветных" революций, их же методами. Для этого создана, в частности, консервативно-охранительная организация «Наши». «Нашисты» не скрывают, что готовы дать «уличный» бой противникам нынешней власти, которые путем экстремистских действий пытаются расшатать общественную стабильность. В какой степени эти действия смогут реально сдерживать развитие оппозиции – большой вопрос. Главная проблема оппозиции заключена в ней самой. На российском политическом рынке с начала 2005-го действительно формируется массовый запрос на ее «услуги», но нынешней оппозиции – ни ее либеральному, ни социал-популистскому крылу – пока не удается убедить общественное мнение в том, что она готова эти услуги предоставить.

Выбор России на постсоветском пространстве

«Цветные» революции оказали серьезное влияние не только на внутриполитическую ситуацию в России, но и на ее внешнюю политику в СНГ. Прежняя линия Москвы на постсоветском пространстве, нацеленная на укрепление российских позиций посредством экономической экспансии ведущих российских корпораций, прежде всего топливно-энергетических, потерпела неудачу. Однако пока не ясно, что Россия может предложить взамен. С одной стороны, заметно возросла активность «изоляционистов», тех, кто не верит в возможность реализации каких бы то ни было интеграционных проектов на постсоветском пространстве, включая и структуры СНГ. По их мнению, тактика эксклюзивных отношений с соседями по Содружеству себя изжила, поскольку односторонние экономические и торговые преференции, которые предоставляет Россия своим партнерам, не обеспечивают сохранения ее политического и военного влияния в этих странах. Следовательно, нужно идти по пути «экономизации» отношений с постсоветскими государствами на двухсторонней основе, ставя перспективы сотрудничества в исключительную зависимость от экономических интересов России. В случае реализации подобных подходов грань между ближним и дальним зарубежьем для российской внешней политики окончательно исчезнет. При кажущейся привлекательности курс на «экономизацию» отношений, который, как правило, сводится к требованиям продавать российские энергоносители партнерам по СНГ по рыночным ценам, может привести к дальнейшему ухудшению контактов с этими странами. Международному авторитету России может быть нанесен серьезный ущерб, поскольку ее действия вполне вероятно будут интерпретироваться международным сообществом как экономическое давление на партнеров с целью получения от них политических уступок. Одновременно такая линия заставит страны СНГ с удвоенной энергией искать себе новых торгово-экономических партнеров.

Альтернативой «экономизации» могут выступать лишь новые интеграционные проекты на постсоветском пространстве. Но какие? СНГ, и без того медленно умиравшее как международная организация, после «цветных» революций оказалось в еще более сложном положении. Сегодня Содружество делится на консервативно-авторитарные режимы и те, что выбрали путь демократизации и ориентации на Запад.

России в этой ситуации трудно сохранить цементирующую роль, поскольку к ней предъявляют претензии и те и другие.

Первые – за поддержку прежних коррумпированных лидеров, вторые – за то, что Москва слишком уж чувствительна к критике Запада и потому недостаточно твердо защищает их интересы. То, что СНГ умирает, стало признавать и российское руководство. Владимир Путин в марте 2005 года заявил, что «СНГ создавалось для того, чтобы процессы распада Советского Союза проходили наиболее цивилизованным образом, предельно мягко…»

Можно ли «обновить» СНГ или создать что-нибудь взамен – вопрос остается открытым. Другие интеграционные проекты с участием России также лишены внутренней динамики.

Россия после кризиса

Нередко приходится слышать, что кризисы открывают новые возможности для социально-экономического и политического развития, помогая нации освободиться от устаревших общественных форм и расчищая дорогу в будущее. Однако это утверждение требует уточнений всякий раз, когда речь заходит о конкретных исторических обстоятельствах в истории той или иной страны. Какие же возможности появились у России образца осени 2008 года, от каких форм представился шанс отказаться и как распорядились им правящие элиты и другие общественные слои

Кризис и возможности рационализации политического курса
Осенью 2008 года, когда уже были очевидны масштабы глобального кризиса, основные надежды в России на уровне экспертного сообщества, политиков умеренного и пролиберального толка связывались с тем, что он поможет ослабить зависимость экономики от топливно-сырьевого экспорта, излишнего административного контроля, создаст условия для развития конкуренции и большей открытости в хозяйственной жизни. Уровень политических ожиданий был гораздо ниже. Все понимали, что в стране нет значимых общественных сил, обладающих альтернативным проектом политического курса и способных вступить в борьбу за власть с правящей элитой. Более того, среди части политического класса были даже распространены опасения, что ввиду слабости оппозиции резкое ослабление нынешней власти может ввергнуть страну в пучину дестабилизации с трудно просчитываемыми последствиями.

И тем не менее в политико-идеологическом дискурсе присутствовали надежды на некую ограниченную политическую либерализацию. Если суммировать эти ожидания, то можно без труда заметить, что в конечном итоге они сводились к идее некоей рационализации существующей общественной системы с тем, чтобы придать ей большую гибкость и адаптивность и освободить от излишней централизации перед лицом новых вызовов. При этом рационализация представлялась не как реформистский политический проект, а, скорее, как комплекс мер технического или технократического характера. Однако в подобных рассуждениях упускалось из виду, что для постановки рациональных целей и перехода к целерациональному поведению (в рамках веберовской логики), с помощью которого эти цели только и могут быть достигнуты, требовался и соответствующий уровень рационализации политического сознания как элит, так и общества.

Между тем Россия, вступив в конце 1980-х–начале 1990-х годов на путь рыночной трансформации, так и не осуществила до конца «революцию ценностей». В настоящее время специалисты по социальным наукам склоняются к тому, что скорее тот период представлял собой «потребительскую революцию», в ходе которой население отказало в доверии коммунистической системе, поскольку она была не способна обеспечить реализацию социально-экономических притязаний граждан, которые казались им разумными и справедливыми. В те годы под влиянием политики информационной открытости в общественном мнении быстро утвердилось инструментальное отношение к демократии – как к некоему набору процедур и правил, следование которым поможет быстро решить проблему подъема благосостояния населения. Когда же страна столкнулась с неизбежными трудностями перехода к рынку и большая часть населения не смогла удовлетворить собственные, относительно высокие потребительские запросы, привлекательность демократических ориентиров, не имевших под собой прочной ценностной укорененности, стала постепенно угасать. В начале 2000-х демократия в массовом сознании уже не воспринималась в процедурном аспекте, а тесно связывалась с ростом благосостояния и в целом с реализацией идеи «общего блага», имеющей важное значение для русской традиционалистской политической культуры.

Утверждение этой идеологемы открывало совершенно иные возможности для обоснования особости российского экономического и политического порядка. После «лихих» 90-х, которые в общественном сознании ассоциировались с «хищниками-олигархами» и с преобладанием эгоистических частных интересов над государственными и общественными, из необходимости достижения «общего блага» легко выводилась идея «суверенной демократии», призванной защитить Россию от посягательств многочисленных иноземных недругов, которые угрожали расчленить ее территорию и разграбить природные богатства. Столь же легко обосновывалась и необходимость возвращения государства в экономику, и не в виде строгого арбитра, который следит, чтобы хозяйствующие игроки соблюдали правила игры, установленные законом, а в виде главного игрока, держателя ключевых ресурсов и активов, неустанно пекущегося об «общественном благе». Таким образом, начиная примерно с середины 1990-х зачатки рационалистических представлений о том, как должны быть устроены современные общественные порядки, шаг за шагом вытеснялись из российского сознания и снова заменялись традиционалистскими. Это открывало дорогу для появления новых мифологем, которые, возникнув в сознании элит, с готовностью воспринимались общественным мнением. Так, в период стремительного подъема мировых цен на энергоносители родилась вера в то, что Россия с ее нынешней экономикой может стать великой энергетической державой, а то и вовсе одним из мировых лидеров ХХI века.

Глобальный кризис, не миновавший и Россию, казалось, создавал основу для завершения начатой в конце 1980-х годов и затем прерванной «революции ценностей». Тем более что в условиях кризисного дефицита ресурсов неэффективность общественной системы России, основанной на монополизме и повсеместном доминировании государства в политике, экономике и социальной жизни, стала очевидной. То, что казалось успешным и даже безальтернативным в «тучные годы» нефтегазового бума: централизованная система управления страной, принятие нужных законов в кратчайшие сроки и без реального оппонирования, ставка в экономике на супермонополии с преимущественным государственным участием, – с наступлением кризиса быстро поблекло, показав неспособность адекватно реагировать на возникшие проблемы. В серьезной прессе появилось немало статей, авторы которых убедительно доказывали, что благополучие последних лет было обусловлено не какими-то выдающимися успехами предпринимательства, науки или технологий, не стратегией успеха, предложенной правительством, а стало следствием совпадения нескольких благоприятных факторов, прежде всего, увеличения спроса на энергоносители и притока заемных средств, привлеченных из-за рубежа в российскую экономику. При этом многие наблюдатели тогда полагали, что по мере сокращения золотовалютных резервов страны и государственных расходов, уменьшения доходов граждан и роста безработицы как наверху, так и в массовых слоях населения будет крепнуть понимание, что обществу необходим переход к рационалистическим формам политической организации. Последние включают в себя конкуренцию, функционирующие обратные связи между властью и обществом; политику, основанную на учете интересов всех групп, представленных в обществе и одновременно исходящую из признания ограниченности ресурсов; сближение с теми странами на международной арене, сотрудничество с которыми позволит провести модернизацию России.

Однако ничего подобного не произошло. Одна из главных неожиданностей кризисного года в России – то, что он так и не пробудил ни у элит, ни у рядовых граждан стремления к переменам. Поначалу преобладало представление о кризисе как о «заморской болезни», чуть ли не со злым умыслом занесенной в здоровый организм российской экономики. Затем и в верхах, и в массовых общественных слоях сформировалось мнение, что пришедшая в страну экономическая напасть – временное явление, которое радикально ничего не изменит. Надо только набраться терпения и переждать бурю. Благо для этого есть все возможности, поскольку в предыдущие годы правительство накопило огромные финансовые резервы. А затем все вернется на круги своя, и Россия снова займется ставшим привычным в последние годы занятием – стрижкой «нефтегазовых» купонов. Поэтому как только во второй половине 2009 года в мировой экономике появились слабые признаки постепенного выздоровления, докризисный оптимизм вернулся в российское массовое сознание. По данным ВЦИОМ, в октябре 2009-го россияне полагали, что их страна войдет в тройку лидеров государств, вышедших из кризиса с наименьшими потерями или даже победителями. Так думали 12 проц. опрошенных, 14 проц. и 16 проц. место главного победителя отводили, соответственно, Китаю и США.

В ноябре 2009 года в СМИ появились данные Центра социальных исследований «Росгосстраха», свидетельствующие, что в будущем году россияне ожидают реального роста доходов на 16 проц., а в ближайшие 5–7 лет на 54 процента. Причем подобный оптимизм наблюдался на фоне заявлений авторитетных экономистов и международных финансовых институтов, которые указывали, что выход России на докризисные позиции будет долгим и трудным.

Вера в то, что социально-экономическое положение России вскоре должно вернуться к докризисному состоянию (не может не вернуться!), настолько прочно овладела умами представителей правящих слоев, что и в эпоху кризиса российские лидеры и высокопоставленные правительственные чиновники продолжали повторять мифологемы, рожденные во времена нефтегазовой эйфории – о создании в Москве мирового финансового центра, о превращении рубля в мировую резервную валюту и т. п. В конечном итоге даже модернизация страны, которую руководство России объявило важнейшей политической задачей, была интерпретирована в рамках прежних представлений, хотя, казалось бы, по самой своей сути модернизация должна была означать разрыв с традицией мифологизированного, традиционного сознания. Однако модернизацию было предложено понимать, прежде всего, как совокупность мер технического и технологического характера, не сопровождаемую серьезными изменениями в социальной, экономической и политической системах.

Ситуация выглядит таким образом, что властная элита не хочет и не может отказываться от неэффективной и нерациональной российской модели развития, а стремится подвести под нее новый технико-технологический базис. Замысел состоит в том, что наличие такого базиса позволит стране остаться конкурентоспособной в глобальной экономике и сохранить территориальную целостность, а правящей элите – удержать власть. Нет необходимости говорить о том, что подобные модернизационные планы в ХХI веке выглядят утопией. То, что они тем не менее овладели умами высшей прослойки правящего класса, можно расценивать как один из итогов кризиса: рационализация сознания не состоялась. Узкие групповые интересы возобладали над попытками более широкого взгляда на перспективы страны.

Кризис и внешняя политика
Экономический кризис создавал предпосылки и для рационализации внешнеполитических представлений российской элиты. Благоприятная экономическая конъюнктура последних лет убедила правящий слой в принципиальной возможности для России стать устойчивым самостоятельным полюсом силы в формирующемся, по мнению отечественной элиты, многополярном мире. Кризис со всей остротой обозначил проблему разрыва между столь масштабной задачей и дефицитом ресурсов для ее реализации. Этот разрыв осложнялся нереформированностью российской экономики, ее неспособностью быстро адаптироваться к меняющимся мировым реалиям.

Критическая оценка потенциала страны, ее перспектив в среднесрочном плане могла бы стать отправным пунктом для разработки новой внешнеполитической стратегии, основанной на рациональном анализе положения дел в современном мире. Однако этого не случилось. Значительные ресурсы были потрачены на расширение присутствия России в тех регионах мира, в частности, в Латинской Америке, где у нее по большому счету нет значительных и долгосрочных экономических интересов. На постсоветском пространстве Москва действует жестко и прямолинейно, по-прежнему рассматривая расположенные здесь страны не в качестве полноценных национальных государств со сложившимися интересами, а как зависимых от России младших партнеров. В результате не удалось добиться серьезного продвижения ни по одному из интеграционных проектов. Более того, при каждом удобном случае постсоветские государства стремились дистанцироваться от России, демонстрируя намерение проводить либо прозападную, либо многовекторную политику. Реализация нового проекта создания Коллективных сил оперативного реагирования ОДКБ оказалась далекой от изначального замысла, поскольку страны – партнеры России оговорили свое участие в нем целым рядом условий.

По-видимому, лишь в российско-американских отношениях возникли возможности для реализации более рациональных подходов. Это было связано с новой политикой в отношении России, которую начал проводить президент Обама: его администрация дала отчетливые сигналы российской стороне, что готова не только слушать партнера, но и учитывать его интересы в своих действиях. В российских правящих кругах это породило некоторые надежды на то, что удастся выстроить отношения между двумя странами на иной, более прочной и долгосрочной основе и продвинуться в разрешении многочисленных спорных вопросов. Однако значение этих сдвигов все же не стоит преувеличивать. Одновременно с надеждами в руководящем слое России существуют и серьезные опасения, что в случае успеха администрации Обамы властной элите в Москве придется отказаться от многих традиционных подходов во внешней и внутренней политике, которые до сих пор надежно обеспечивали ее доминирование во внутриполитическом процессе, а также контроль над властью и собственностью.

Особенно неприятной перспективой в случае успеха новой администрации США представляется необходимость признать, что претензии Москвы на роль некой альтернативы имеющимся в современном мире моделям развития, а также другим центрам силы не имеют под собой оснований. В этом смысле остается открытым вопрос о том, будет ли использовано окно возможностей, связанное с новой администрацией США, для рационализации внешнеполитического сознания российских элит.

По-видимому, исследователям еще предстоит объяснить, почему глобальный кризис, начавшийся в 2008 году, не дал в России толчок для рационализации политического курса. В настоящее время можно лишь констатировать, что шанс для осуществления «революции ценностей», вставшей на повестку дня в конце 80-х–начале 90-х годов прошлого века, но так и не состоявшейся, был упущен. Возможно, для этого нынешний кризис оказался недостаточно глубоким – не только в российской, но и в мировой экономике. Он не привел к структурным сдвигам, к переоценке традиционных представлений, неизбежно влекущим за собой изменение социальных реалий. Общественно-экономическая и политическая система современной России в целом сохранили свой прежний вид. По всей видимости, те механизмы и институты, которые имеют ключевое значение для обеспечения выживаемости системы, не были затронуты кризисом.

Инерционные механизмы постсоветского капитализма
О каких механизмах и институтах идет речь? Широко распространено мнение, что это, прежде всего, система авторитарной власти и ее экономическая основа в форме крупных государственных или полугосударственных компаний. В таком случае рационализацию следовало бы понимать в контексте хрестоматийных теорий политической модернизации: как переход от авторитаризма традиционалистского типа к политической системе, основанной на конкуренции, публичном контроле и ответственности. Однако проблема здесь шире. Речь должна идти о преодолении инерционных механизмов постсоветского капитализма (название конечно же условное), сложившихся не только в России, но на всем пространстве бывшего СССР за последние 20 лет в ходе посткоммунистической трансформации. Сдерживающий потенциал этих механизмов, по-видимому, недоучитывался накануне кризиса. Именно они и сыграли решающую роль в блокировании политики изменений и реформ.

Для удобства анализа можно выделить три базовых, системообразующих основания постсоветского капитализма.

Первое и, пожалуй, ключевое – это слияние власти и собственности, их сосредоточение в руках одних и тех же групп новой элиты. В обстановке кризиса, при институциональной слабости гражданского общества, раздробленной и разобщенной оппозиции, отрезанной от ресурсов и потому зависимой от «правительства», сосредоточение власти и собственности в одних руках помогло правящей элите своевременно концентрировать необходимые средства на тех направлениях, которые имеют первостепенное значение для сохранения стабильности. Тем самым удалось не допустить, чтобы социальная напряженность в обществе достигла опасного для власти уровня.

Концентрация власти и собственности при низкой активности населения позволяет властной верхушке создать высокие барьеры для входа на политический рынок новых игроков. Тот, кто хочет сыграть эту роль, должен, прежде всего, искать ресурсы. Но они есть только у государства либо могут быть предоставлены частными держателями с санкции органов государственной власти.

В открытой демократической системе все происходит наоборот: сначала появляется игрок с соответствующим предложением, а затем, если проект вызывает общественный интерес, под него собираются ресурсы. В силу этих причин на 2008 года минувшего года властная элита не опасалась появления альтернативных политических проектов, чьи инициаторы могли бы попытаться на волне кризиса заручиться поддержкой значимых социальных слоев.

Второе основание, на котором покоится система постсоветского капитализма, – это слабая институционализация политической среды. Задолго до президентских выборов 2008 года, которые ознаменовали собой появление в России новой властной конструкции, получившей название тандемократии, стало очевидно, что в стране нет сильных и устойчивых политических институтов. Опыт предшествующего развития посткоммунистической России свидетельствовал, что можно без труда не только менять принципы формирования обеих палат федерального парламента, но и их роль в политической системе страны. Также без особого труда удалось превратить глав субъектов Федерации из политиков, добивающихся своего статуса исключительно через институт выборов, в высокопоставленных чиновников, полностью встроенных в вертикаль федеральной власти. Партии, казалось бы обладавшие стабильным электоратом, бесследно исчезали с политической сцены. В этой бульонообразной среде стабильным и устойчивым виделся лишь один институт, вокруг которого и отстраивалась вся политическая система, – институт президента. Однако с установлением режима тандемократии это представление оказалось под вопросом.

Тандемократия, как и предшествовавший ей суперпрезиденциализм, является разновидностью персоналистского политического режима, в рамках которого распределение властных полномочий между президентом и премьером осуществляется не на базе Конституции (притом что формально буква Основного закона полностью сохранена), а на основании неких неформальных договоренностей между «дуумвирами» (так назывались в древнем Риме два лица, которым государство совместно поручало какое-нибудь дело). Можно с уверенностью сказать, что характер распределения полномочий был бы иным, если бы Путин решил разделить власть с другим преемником. Хотя содержание этих договоренностей по понятным причинам является тайной, известной, по-видимому, лишь участникам соглашения, постепенно стало очевидным, что президент так и не получил всей полноты власти, а реальные полномочия «перетекли» от президентской должности к премьерской. Таким образом, подтвердилась базовая черта персоналистского режима: статус властного института, а тем более его название не имеют серьезного значения. Власть имеет личностное измерение и формально оказывается в том институте, в котором обосновался ее персональный носитель.

Почему рассуждения о персоналистском режиме, формально обладающем двумя центрами принятия решений, важны для рассматриваемой темы? Дело в том, что многие группы интересов, поддерживающие идею реформ, в течение долгого времени переоценивали значение конституционных основ российской политической системы. Они полагали, что полномочия президента, которыми он наделен по Конституции, позволят главе государства преодолеть сопротивление сил, заинтересованных в сохранении status quo, и начать политику, пусть и ограниченных, но все же реформ. Тем более что сам президент неоднократно делал заявления, воспринимавшиеся в политических кругах как намерение изменить сложившийся в России социально-экономический и политический порядок. Однако в системе, где отсутствуют независимые от правительства политические игроки, подобные ожидания оказались безосновательными. Никакого формирования «коалиции реформ» не произошло ни вокруг президента, ни где бы то ни было еще. В этой ситуации правительство могло без особых помех проводить антикризисную политику, рассчитанную на незыблемость ранее сформировавшихся общественных порядков и интересов.

Третье основание системы постсоветского капитализма заключается в том, что властные отношения базируются не на правовых нормах и институциях, а на личной зависимости и клиентелизме. В этих условиях государство и его институты утрачивают публичное и правовое содержание, а власть, как в традиционном обществе, приобретает патримониальный характер. При такой структуре властных отношений устойчивость групп интересов определяется в первую очередь наличием доступа ее лидеров к бюрократическим ресурсам и механизмам перераспределения. Как только лидеры группы утрачивают этот ресурс, она либо рассыпается, либо поглощается более мощными образованиями.

В кризисный год в составе властной элиты не произошло сколь-нибудь существенных кадровых подвижек. Все ключевые фигуры из прежней путинской команды сохранили свои позиции в высших структурах российской власти. Для появления новых игроков не было не то что пространства, но даже зазора. Разумеется, в подобной ситуации кадровой стабильности не могли вызреть условия для раскола внутри элиты, который, как демонстрирует опыт истории посткоммунистической России, становился толчком для последующих серьезных политических изменений.

Почувствовав, что нынешняя общественная система прошла низшую точку кризиса, а ее основания оказались куда устойчивее к внешним воздействиям, чем считалось ранее, властные элиты осенью 2009 года, вероятно, решили сменить и тактику поведения. Год назад, в ситуации нарастающих кризисных явлений в экономике и социальной сфере, правящая группа декларировала намерение придать политической системе большую гибкость и эластичность. С этой целью президент Медведев, выступая в начале ноября 2008 года с ежегодным посланием Федеральному собранию, объявил о целесообразности проведения ограниченной политической реформы, которая, помимо прочего, предполагала некоторую либерализацию выборного законодательства и обеспечение представительства малых партий в Государственной думе. Однако, когда острая фаза кризиса миновала, российские верхи пришли к выводу, что даже дозированное смягчение системы может ее разбалансировать. В результате местные выборы, состоявшиеся 11 октября 2009 года, продемонстрировали, что идея расширения представительства мелких и оппозиционных партий больше не актуальна. Напротив, был взят курс на дальнейшее укрепление позиций доминантной партии, которая увеличила количество мандатов в легислатурах разных уровней по сравнению с прошлыми выборами. Это означает, что правящая элита возвратилась к политике дальнейшего ослабления и маргинализации негосударственных политических игроков, по всей видимости рассчитывая таким образом минимизировать риск потери власти. Иными словами, вместо того, чтобы создавать более сложную и рациональную общественную систему, сделан выбор в пользу традиционных методов усиления административного контроля, рассматриваемого в качестве гарантии сохранения общественной стабильности.

Что касается общества, то его адаптивный ресурс по-прежнему оставляет властной элите широчайшую степень автономии. При такой готовности приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам трудно ожидать появления запроса на более рациональную организацию общества. Подобное может произойти разве что в условиях существенной деформации или разрушения базовых структур повседневности.

В то же время кризис показал, что рационализация общественной системы не может быть сведена к восстановлению публично-правовой основы государства, конкурентной среды в политике и экономике, а также парламента как института согласования интересов. Без преодоления политэкономических основ постсоветского капитализма перечисленные меры сами по себе способны возродить лишь верхушечный плюрализм («конкурирующие олигархи», по Роберту Далю) наподобие того, что уже существовал в России в 1990-е годы. Но, как демонстрирует опыт других постсоветских государств (например, Украины), такой плюрализм на практике не позволяет осуществить подлинный прорыв к демократии, поскольку сохраняет и неэффективность экономической системы, и отчуждение широких общественных слоев от участия в политике.

Клиентелизм как социальное явление

Клиентелизм – это очень распространенное в России социальное явление. Его роль и значение можно по-разному оценивать, но невозможно игнорировать в анализе факторов общественной жизни.

Изучению клиентелизма в западной социологии придается весьма большое значение. Российская традиция в этой области несколько иная: интерес к клиентелизму скорее практический, чем научный. В частности, российская традиция больше внимания уделяет номенклатуре и неформальным личным связям, описанию зависимости подчиненных от начальников, простых граждан от представителей власти, льготам и привилегиям руководителей, ведомственности и местничеству и т.п. В силу достаточно высокого уровня конфиденциальности патрон-клиентских отношений, а также неизбежной мифологизации этих отношений, они пока крайне редко рассматриваются как объекты научных исследований.

Для определенности опишем то понимание клиентелизма, которое будет использовано ниже. Под клиентелизмом будем понимать социальное явление, характеризующееся формированием отношений доминирования, господства и подчинения, зависимости и независимости по принципу патрон - клиентских. В этих отношениях одна из сторон – патрон – является покровительствующей, а вторая – клиент – покровительствуемой. Статус сторон этих отношений весьма ситуативен и изменчив: патроны и клиенты взаимозависимы, и в некоторых случаях, например, клиенты имеют возможности вынудить патрона действовать в их интересах, ущемляя собственные.

Патрон-клиентские отношения характеризуются различиями патронов и клиентов по их социальному статусу, который и позволяет патронам доминировать над клиентами. Но это доминирование обязательно должно быть обусловлено не только и даже не столько физическим принуждением, сколько принуждением символическим через признание ведущей роли патронов в их личных, частных, неформальных отношениях с клиентами, владения и распоряжения ими определенными ресурсами: властными, финансовыми, материальными и т.п. Важной характеристикой патрон-клиентских отношений является предоставление сторонами взаимных услуг друг другу, причем обычно услуг не дифференцированных по типам и видам, а комплексных, услуг, оказываемых как по принуждению, чаще всего символическому, так и добровольно и т.п. Как правило, патроны осуществляют ту или иную защиту своих клиентов на основании соответствующих гласных или не гласных договоренностей между ними. А клиенты в той или иной степени обеспечивают деятельность своих патронов. Патрон-клиентские отношения могут быть как официальными, так и, что чаще, неофициальными, даже полулегальными. При этом патрон-клиентские отношения, как правило, характеризуются взаимной солидарностью, сочувствием и поддержкой сторонами друг друга.

Все описанные выше характеристики клиентелизма и патрон-клиентских отношений проявляются на выборах различного уровня.

Российская традиция исследований в политической социологии пока характеризуется слабым вниманием к систематическому анализу электорального поведения граждан на основе факторов клиентелизма. Тем не менее, клиентелизм на выборах является едва ли не единственной их особенностью, объединяющей выборы всех уровней: федеральные, региональные и местные.

В соответствии еще со старой советской традицией и избирателям и кандидатам клиентелистские отношения ближе и понятнее, чем демократические. Избиратели чувствуют, что у них нет стольких прав, сколько их имеют кандидаты и должностные лица. И такое положение воспринимается большинством российских граждан как справедливое. Кандидат, который не сумел показать своего превосходства в социальном статусе над избирателями, имеет немного шансов быть избранным. Он непременно должен показать знание проблем и условий жизни своих избирателей, но не должен остаться одним из них.

Избиратели, как правило, рассматривают кандидатов как своих патронов, которым они доверяют собственную защиту, под покровительство которых избиратели готовы встать, но не безусловно, а только если эти кандидаты продемонстрируют готовность решать проблемы своих избирателей. Избиратели отлично понимают, что их представитель, которого они поддержат на выборах, должен суметь защитить их интересы, а для этого должен иметь доступ к соответствующим ресурсам: властным, финансовым, материальным и другим. В результате голосование на выборах становится все менее идеологизированным и все более прагматичным: избирается личность, а не политическая позиция.

Клиентелистские отношения в процессе выборов закрепляются российским законодательством, поскольку его нормы не обеспечивают реального равенства прав кандидатов. Правда, иногда дополнительные права высокопоставленных кандидатов превращаются для них в дополнительные обязанности. Так от простых граждан пока не требуется полных деклараций имущества, а для кандидатов на прошедших федеральных выборах такие декларации и ошибки в них становились важными ресурсами политической борьбы.

В клиентелистскую модель вписывается и определенная смена приоритетов, которая произошла в большинстве округов на выборах депутатов Государственной Думы РФ в декабре 1999 года, когда инкумбенты, т.е. депутаты, ранее избранные от этих округов, повсеместно заменялись новыми кандидатами. Избиратели, постепенно адаптируясь к новой системе формирования российской власти, наглядно продемонстрировали зависимость патронов от клиентов. Невыполнение патронами обещаний снижает силу взаимной солидарности, сочувствия и поддержки, что выражается и в ослаблении поддержки электоральной. Избиратели оказывают в доверии старым патронам и начинают выстраивать отношения с новыми.

Но и кандидаты на выборах на одну и ту же должность, как правило, включаются в клиентелистские отношения. Попытки законодательно обеспечить равенство возможностей кандидатов в случаях, когда один из них представляет действующую власть, а остальные за нее борются, как правило, ни к чему не приводят. Лидерами избирательных кампаний последнего периода и на федеральном, и на региональном уровнях являются действующие главы администраций соответствующих уровней, губернаторы, мэры, председатель правительства РФ. Остальные кандидаты, как правило, вынуждены становиться клиентами лидера, требуя от него уже после выборов выполнения обязательств перед ними. А с лидером на выборах очень редко кто может реально конкурировать: клиентелистская модель электорального поведения более практична, позволяет добиваться своих целей при сравнительно небольших затратах ресурсов.

В отличие от выборов федерального уровня на выборах глав администраций регионов, как правило, побеждает действующий глава. Фактически, весь регион является его клиентурой, эти отношения понятны и самому главе и гражданам, проживающим в этом регионе. Действующий губернатор или президент может проиграть только, если он, как патрон, продемонстрирует невыполнение своих обязательств. Пока же клиентские отношения сохраняются и их стороны соблюдают негласные и неформальные договоренности, - избиратели доверяют руководителю региона и поддерживают его.

Поддержка и доверие действующей власти российскими избирателями иногда представляются совершенно абсурдными. Видимо, сложная социально-экономическая ситуация в России способствует столь высокому уровню дефицита доверия у граждан, что они готовы доверять политикам, которых достаточно хорошо знают, даже, если эти личностные и профессиональные качества этих политиков вызывают негативное отношение к ним. Избиратели часто хорошо понимают недостатки руководителей своих регионов, например, но все равно голосуют за них на выборах.

Коррумпированность структур власти, влияние на нее криминальных группировок, нарушение моральных и этических норм руководителями не всегда приводит к отказу им в поддержке на выборах. Компромат против губернатора или мэра города может оказаться действенным только тогда, когда этот компромат продемонстрирует нарушение обязательств патрона перед клиентами. В этом смысле попытки скомпрометировать губернатора или мэра города как личность очень часто оказываются безрезультатными. Избирателей интересует губернатор или мэр не столько, как личность, сколько как функционер в системе патрон - клиентских отношений. Так в ходе выборов депутатов Государственной Думы РФ в декабре 1999 года рейтинг мэра Москвы Юрия Лужкова в самой Москве не опускался никогда ниже 55-56 %. Здесь его признавали и признают своим патроном большинство москвичей. А вот в регионах кампания по дискредитации движения «Отечество – Вся Россия» и лично Юрия Лужкова, как мэра Москвы и одного из лидеров этого движения, имела успех. Результат на этих выборах движения «Отечество – Вся Россия» оказался более, чем скромным, хотя еще летом 1999 года это движение сохраняло лидерство на федеральном уровне. Российские регионы не признали Юрия Лужкова своим патроном, потому что у них патроны иные, свои, и потому что им сравнительно легко было доказать, что Юрий Лужков не заслуживает сочувствия и поддержки, что он не может быть включен в систему взаимной солидарности с жителями регионов. Именно такой была реальная, а не декларируемая цель кампании по дискредитации Юрия Лужкова, которая велась в средствах массовой информации. И эта цель была достигнута: Юрий Лужков фактически перестал быть политиком федерального уровня.

В регионах России практически невозможно избраться, если кандидат не поддержан главой администрации. Особенно ярко эта особенность российских выборов проявляется в национальных республиках: Татарстане, Башкортостане, Калмыкии и других. Собственно избирательные кампании в этих регионах выигрываются или проигрываются еще до их начала. Если кандидат сумеет включиться в клиентуру главы региона, - он выиграет выборы, если не допустит серьезных ошибок. Если не станет клиентом, - шансов практически не будет.

Клиентелизм является важнейшим фактором российских выборов последних лет, причем он определяет характер отношений практически всех субъектов избирательного процесса. Эти отношения лишь по форме являются демократическими, а по сути они скорее клиентелистские. Элита научилась управлять выборами. Чаще всего, их результат известен заранее, и выборы просто его подтверждают.

Безусловно, исходы и последствия выборов в России определяются целостным комплексом факторов, в котором клиентелизм не всегда является наиболее значимым. Но объективный анализ электорального поведения российских граждан без учета фактора клиентелизма, по-видимому, следует признать невозможным.

Перспективы замены клиентелистской модели выборов на демократическую пока пессимистические: вся российская избирательная система скорее утверждает клиентелистский подход, чем разрушает его.

 

Окончание:   В какой стране мы живем. Часть 2

 
Отличительное свойство русского ума состоит в отсутствии понятия о границах. Можно подумать, что все необъятное пространство нашего отечества отпечаталось у нас в мозгу.
Борис Чичерин