Русский менталитет в объективе. Часть 2

11 Октября 2011

Единство слова и дела

Различие Запада и России заключается и в различных оценках взаимодействия слова и дела. На Западе, с нашей русской точки зрения, очень легко обнаружить разрыв слова и дела. Они нередко живут как бы сами по себе. Даже исходные христианские принципы выглядят измененными: вместо заповеди делиться с ближним оказывается нужно лишь желать ближнему того, что имеешь сам; вместо любви на первое место выплывает воля и желание, почему и возникает инквизиция как механизм принуждения к вере (по-русски же, сравним: «насильно мил не будешь», и «что сделано насильно, а не по любви и доброй воле, как бы не существует»); протестантизм шагнул далее католицизма, но по той же дороге – отверг священное предание так, будто слова писания заменяют реальное тело и дело Христа и апостолов. И вне религии мы видим то же самое: известны слова Меттерниха о том, что Австрия еще удивит мир своим вероломством. Англия же, провозгласив равенство всех подданных империи перед законом, реально проводила выгодную ей, но невыгодную, например, Индии политику. О грабежах колоний вообще и Индии в особенности много писал основатель индийского национального движения Дадабхай Наороджи в своей основательной книге «Нищета и небританское правление Индией», подчеркивая двойной счет в английской политике – слова для всех одинаковы в законе, но реально для англичан – британское правление, а для индийцев – небританское правление. О двойном счете, т.е. все о том же вероломном разрыве слова и дела Европы по отношению к России писал и русский философ Н.Я.Данилевский в своей книге «Россия и Европа». В поведении отдельных граждан мы видим аналогичное несоответствие. Исключительно смелые философы Ф.Бэкон и Р.Декарт в реальной жизни выглядят весьма негероическими суетными фигурами – казнокрадство одного и преклонение перед начальством другого весьма характерны. На фоне западных философов исключением выглядят отстаивавшие своей жизнью убеждения Д.Бруно и Б.Спиноза. И тем более ярко выражено несоответствие хороших слов и плохих дел как сильно выраженной черты западной культуры в США. Христианская страна перебила, как животных, едва ли не всех американских индейцев: их убивали из ружей, из пушек, травили, заражали болезнями, платили за скальп индейца. Как же быть с заповедью любви к ближнему и признанием каждого человека образом и подобием божьим? Индейцы, видимо, не считались ближними и образом божьим. Американский социолог А.Янов в точном соответствии с европейско-американской традицией Гоббса, Кальвина, отцов американской конституции пишет, что творцы США и конституции не верили в человека, считали его порочным существом, а потому нейтрализовали порок пороком, т.е. парламентаризмом. И Янов пишет, что философия отцов православной церкви несопоставимо благочестивее и духовнее философии Кальвина и Гоббса, но зато последняя практичнее. Как видим, здесь святыням, ценностям (они благочестивее и духовнее) предпочитаются интересы, выгода, польза (они практичнее). И сегодня петербургский философ М.С.Каган отмечает общую рационалистически-гносеологически-сциентистски-техницистскую ориентацию европейской культуры Нового времени, в чем, в частности, видит объяснение предпочтение интереса к теории познания по сравнению с теорией ценности . 

Можно ли сказать, что на Западе слово не имеет значения, что это пустышка и обман? Из приведенного выше так и следует, однако ситуация много сложнее. Мы знаем, и это подчеркивают при столкновении с Европой многие – поклонение Европы перед формой, формулой, механизмом правовым и политическим, законом, а значит и словом. Известен часто упоминаемый римский рассказ о геройски сражавшемся воине, который был казнен во время децимации (правило, согласно которому казнили каждого десятого, если войско бежало с поля боя) после боя, из которого войско бежало. Налицо в рассказе явная противоположность между словом (формой, законом) и сутью (делом). Децимации должны подвергаться бежавшие, но счет выпал на героического бойца. Русский ответ на вопрос ситуации – отпустить, бог с ним, с законом. Римский, а вслед за ним и европейский, закон требует – пусть погибнет весь мир, но будет выполнен закон! По-русски попытка объяснить в Англии, что какое-то правило является пустой формальностью, не встречает понимания, ибо по-английски правило это не пустая формальность (бюрократическая блажь, – усугубим русскую реакцию), а Закон с большой буквы. Английский писатель Дж. Оруэлл в своем описании английского характера отмечает: «Массы и по сей день в той или иной степени склонны считать, что «противозаконно» есть синоним «плохо». Известно, что уголовное законодательство сурово и полно нелепостей, а судебные тяжбы столь дороги, что богатый всегда получает в них преимущество над бедным, однако существует общее мнение, что закон, какой он ни есть, будет скрупулезно соблюдаться, судьи неподкупны и никто не будет наказан иначе, нежели по приговору суда», иными словами, у англичан действует «всеобщая вера в закон». Согласно опросам общественного мнения, 69 % британцев не представляют себе, что закон может быть несправедливым или пагубным. Даже в очень трудные для Великобритании 1970-е гг. менее 10 % британцев считали, что парламентарии «плохо работают».

Стоит обратить внимание на то, что все эти формулы, формы, правила, законы написаны словами, имеющими множество оттенков и незаконченность очертаний, и все же это Слово пишется с большой буквы в западной жизни, и под него подводится со всем своим бесконечным многообразием жизнь. Вот еще одна точка расхождения между русским и западным – восприятие слова – на Западе Слово (с большой буквы) и мир (с маленькой). При всей условности приведенной схемы мы можем обнаружить ее – схему – в философии, праве, религии, обыденном восприятии и т. п. Отсюда постоянно в философии, в преподавании, в науке возникающее у западноевропейца желание создать законченную систему Слова – маленькими рациональными терминами выразить и обосновать смысл большой законченной рациональности. И мы видим Спинозу, который мораль выписывает геометрическими схемами, Гегеля и Канта, пытавшихся создать законченные системы знаний.

А как в России? С одной стороны, бросается в глаза неразрывность слова и дела. Вспомним «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона, в котором высказывается жесткое требование в русской жизни проводить закон (внешнее, форму) только как продолжение благодати (внутреннего содержания). Единство слова-учения и реальности вызвали к жизни особое явление – старчество. И русские философы – жили так, как учили. Более того, заразившись какой-либо мыслью-словом, русские старались перевести его в дело, воплотить в жизнь. Вера без дел мертва, по словам апостола Иакова, и важно поэтому показывать веру в делах своих, по словам св. Григория Паламы. Петрашевский, заразившись учением Фурье, тут же устраивает фаланстер в своей деревне. Народник Лизогуб, будучи очень богатым человеком, начинает вести аскетический образ жизни, а все деньги считает принадлежностью революционной организации. Единство этой традиции видно и в том, что старцы жизнью своей утверждающие слово, Петрашевский, Лизогуб (в очерке о нем в своей книге «Подпольная Россия» С.Степняк-Кравчинский писал: «Для него убеждения были религией, которой он посвящал не только всю свою жизнь, но, что гораздо труднее, каждое свое помышление! он ни о чем не думал, кроме служения делу, был святой» ), Ленин (кличка «Старик» его биографом Н.Валентиновым прямо связывается со старчеством), – все они отмечены одной традицией неразрывного слова и дела. Единство слова и дела видно и в поведении славянофила К.Аксакова: «А К.Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персиянина», и в поведении Герцена, который за словами Гегеля сразу увидел жизнь («Диалектика есть алгебра революции»), и в художественном образе Рахметова, который и жизнь перекроил, и себя так, что слова его с делами не расходились.

Однако и в русской традиции нельзя ограничиться указанием на единство слова и дела. Известно, что русское слово – отнюдь не точно зафиксированная формула. Легко вспомнить национальную по облику фигуру Хлестакова, который в каждом слове был искренен. Известно, что и Пушкина часто обвиняли в словесных противоречиях, и Достоевский, и Тургенев часто говорили о себе небылицы. А.Григорьев в ответ на замечание, что его нынешние слова противоречат вчерашним, мог заявить, что сам не знает, что он завтра скажет. И даже моралист Л.Толстой, который своим учением не ограничился, но пытался «опроститься» и сам, однако же постоянно пишет противоречивые вещи – «кончил курс первым, поэтому ничего не понимал», или «преступный и привлекательный» и т.п. Можно вспомнить и достаточно нередкие жалобы европейцев на византийское лукавство русских в жизни и политике. Да и у русских можно легко обозначить неверие в слово. Вспомним тютчевское «Молчи, скрывайся и таи»:

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.

И «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Здесь налицо преобладание, предпочтение дела-жизни слову: «Слово – серебро, молчание – золото». Поэтому на Руси появляется и совершенно неожиданная «Философия общего дела» Н.Федорова, которая воскрешение мертвых рассматривает как практическую задачу общего дела, – именно дела, а не слова, обоснования, молитвы, веры.

А.М.Горький вспоминал случай, как на Аничковом мосту в Петербурге его опознали двое прохожих, и один из них сказал восхищенно: «Вот сволочь! В резиновых калошах ходит!» Этот штрих чисто русский – «восхищенно» выругаться. Ругань приобретает не оскорбительный, но поощряющий восхитительный оттенок. Подобных примеров в русской жизни можно приводить сколько угодно, ведь каждый касался этого в жизни. На производстве можно ругаться страшными словами, и это часто служит выражением нормальных рабочих и даже уважительных взаимоотношений. Более того, нередки случаи, когда вежливые указания даже не воспринимаются, ибо тогда складывается впечатление, что они говорятся «так», «для порядка», а на самом деле говорящий и сам в это не верит и даже внутренне не требует исполнения. Другое дело, если он говорит то же самое, но настоятельность выражена бранными словами. Вполне понятно, что автор вовсе не склонен восхвалять ругань. Приведенные примеры лишь подчеркивают своей парадоксальностью привязанность слова к жизни, к смыслу в крайней и даже запредельной степени, т.е. доходящей до «восхищенной» ругани.

И самое удивительное – опять переход к вежливым казенным словам на «вы». Дескать, раз вы этого не понимаете, то придется говорить другим языком. Часто это производит тяжелое впечатление страшной ругани: раз до такой лексики дело дошло, значит дальше штраф, увольнение, суд. Вот тогда и вспоминается крестьянин, который вытащенный полицейским из полыньи, сетует ему на то, что полицейский ему только кричал, что через реку по льду ходить уже нельзя, а надо было в морду дать. Иными словами, русское слово вдруг делается столь подвижным, что легко меняет свое значение в зависимости от обстановки, от лица говорящего, от интонации и т.д. «Не хлебом единым сыт человек» в устах аскета звучит как призыв к духовной пище и возвеличению человека, а в устах толстого и богатого, отказывающего с этими словами нищему в подаянии, отражает скупость, пренебрежение к падшему. Последнее напоминает надписи на воротах концлагерей: «Труд делает человека свободным».

Значит ли это, что слова теряют свой смысл и значение в русском языке? Нет, не значит. Они скорее более полно выражают свою суть, смысл и значение. Особенно это заметно в случае освоения иностранных слов. Так, «шер амии» по-французски звучит весьма респектабельно, но «шаромыжник» по-русски явно уничижительно. «Франкмасон» явно что-то значительное, но «фармазон», скорее, обозначение мошенника. Аналогичная история с татарским дворцом «сараем», еврейской мудростью «хохмой». В этих случаях сохраняется вроде бы и начальное значение (сарай – строение), однако исчезает момент значительности. Уникальность русских заимствований в том, что каждый раз в них сохраняется суть понятия и в то же время добавляется оценка явлению. Как тут не вспомнить недавнее «приватизация», ставшее «прихватизацией». Смысл слова сохранен, но какая добавлена оценка этому процессу!

И блатная музыка – блатной жаргон, и «Левша» Лескова могут тут дать много примеров русской системой ценностей. И в самом деле, разве не жалкая попытка своего «мил дружка» называть «дорогим милым другом», если суть шаромыжничества? И попробуйте обозначить другое: разве франкмасон не дурачит, не, обманывает людей в собственных интересах, разве не фармазонит он, и тогда по-русски он понятен и ему найдена соответствующая полочка в русской системе оценок. И попробуйте произвести обратную операцию – из фармазона сделать франкмасона. Русский язык не дает этого сделать. Из Атоса «мастера интриги» легко сделать «интригана», а в обратную сторону операция не идет. Иными словами, по-русски великий русский язык дает не просто рациональное обозначение, не только термин, но и оценку, диктует русское отношение к явлению, и тогда слово приобретает еще большее значение, ибо выполняет дополнительные задачи, диктует свое мироощущение и свой мир ценностей.

По контрасту интересно отметить английское отношение к слову, при котором связь слова и логики, слова и миропонимания, мироощущения не так очевидна и нередко кажется вовсе утерянной. Слово для англичанина не кажется каплей, в которой виден весь мир, слово не является микрокосмосом, в котором уже видны фундаментальные основы космоса-мироздания. На это заявление наталкивают размышления двух известных английских писателей и мыслителей. Так, Дж.Оруэлл в очерке об англичанах неоднократно отмечает английскую «неспособность логически мыслить» , «острую нехватку интеллекта» , пишет, что «англичане никогда не станут нацией мыслителей. Они всегда будут отдавать предпочтение инстинкту, а не логике, характеру, а не разуму». Можно было бы об этом и не вспоминать, ведь у нас речь идет о русских, а не об англичанах, однако сравнение с Западом есть, в первую очередь, сравнение с англо-американской культурой и ее ценностями. Поэтому важно уточнить систему отсчета. Другой английский писатель Ч.П.Сноу специально подчеркивает свое «английское» удивление непохожестью русских на англичан. Л.М.Леонов при встрече с Ч.П.Сноу втянул англичанина в разговор о космогонических теориях, о тайнах мироздания. И Сноу пишет о себе: «И я, как то часто бывало прежде, вновь не уставал поражаться этой национальной страсти к абстрактному мышлению». «Национальная страсть», «часто бывало прежде», «к абстрактному мышлению», поражающая англичанина, есть и отношение к слову как микрокосму, как капле, в которой уже и весь космос, и весь мир ценностей, и все фундаментальные основы бытия, а, значит, и знания.

В России отношение к слову видно по отношению к литературе. «Русская классическая литература, по стечению разных обстоятельств, взяла на себя роль, которую в других европейских странах выполняла философия, социология, политика и иные формы общественного сознания. Сосредоточение духовной жизни нации, в первую очередь, в литературе». Именно у нас родился термин «Литература и другие виды искусства», из которого видно царственное положение литературы и слова. И вместе с этим известна критика русской литературы как не отражающей мир русского человека. Вот резкие слова И.Солоневича: «Психология народа не может быть понята по его литературе...  Так, Лев Толстой, разочарованный крепостник, с одной стороны, рисовал быт русской знати, окрашенный в цвета розовой идеализации этого быта, и, с другой, отражал чувство обреченности родного писателю слоя. Ф.Достоевский – быт деклассированного и озлобленного разночинца, окрашенный в тона писательской эпилепсии. А.Чехов – быт мелкой интеллигенции, туберкулезного происхождения. М.Горький – социал-демократического босяка. Л.Андреев – просто свои алкогольные кошмары...  Безуховы и Болконские могли быть. Каратаевых и Свидригайловых быть не могло. Плюшкины могли быть, как могли быть и Обломовы, но ни один из этих героев никак не характеризует национальной психологии русского народа... Не Обломовы, а Дежневы, не Плюшкины, а Минины, не Колупаевы, а Строгановы, не «непротивление злу», а Суворовы.  Литература всегда является кривым зеркалом народной души». Более того, «русская литературная психология абсолютно несовместима с основными фактами русской истории». «Немцы знали русскую литературу и немцы сделали из нее правильные выводы». И немецкий профессор «иронически развел руками и сказал:

Мы, следовательно, стоим перед такой дилеммой: или поверить всей русской литературе – и художественной и политической, или поверить герру Золоневичу».

Как же быть с литературой и Словом? Думается, что И.Солоневич, что называется, перегнул палку. Дело в том, что русская литература не столько «зеркало» (это было бы очень по-европейски), как «рупор». Она привносит с собой мир оценок и старается этим миром заразить читателя: «Русская литература есть сплошной гимн униженному и оскорбленному» , она хочет выразить сочувствие и сострадание слабому, младшему, меньшему, призывает к любви: «Есть ли во всей русской литературе хоть одна страница, где была бы сказана насмешка над «оставленной девушкою»? Над ребенком? матерью? над бедностью?»  И когда И.Л.Солоневич критикует «зеркало», он, как и немецкие профессора и Н.Бухарин, европейски понимает русское слово и русскую литературу как слово, противоречащее миру и стоящее напротив как зеркало, как отражение. Но это совсем не так: «Укажите «объевропеившегося» русского, который объевропеился бы с пылом к «власти», «захвату», «грабежу»,  чтобы мы немечились или французились по мотивам к движению, завоеванию, созиданию».

Итак, русская литература не будет воспевать силу, и не воспевала силу грабежа, захвата. Этого не было в былинах, не было в христианской русской литературе, этого не было в литературе XIX и XX века. Зачем ее воспевать? Милость к падшим призывать, к униженным и оскорбленным жалость и сострадание вызывать – вот задача слова. Можно воспевать стойкость защитника родины, ибо руководствуется он любовью, можно воспевать силу духа или стойкость в дружбе-товариществе страдающего, но остающегося человеком героя, но не силу драчуна, грабителя, захватчика. И тогда мы увидим в русской словесности (термин, соединяющий слово и литературу) и русских богатырей, и Сергия Радонежского, и Александра Невского, и Стеньку Разина, и Тараса Бульбу, и Григория Мелехова. И слово тогда становится делом, ибо укрепляет жизнь!

Не случайно Томас Манн назвал русскую литературу святой и больше, чем литературой. Можно сказать, что и русское слово больше, чем слово. Оно не противостоит жизни и делу по-европейски. Жизнь, мир, дело выше и значительнее слова. И это ощущение, что любое слово, и любая теория менее значительны, нежели мир, жизнь, слово, – очень русское ощущение. Оно пронизывает собой право – от митрополита Илариона до Ленина («благодать выше закона» у одного и «юридически – значит, фальшиво» у другого), философию и верующих, и неверующих, идеалистов и материалистов, и литературу – «ценности в литературе должны были подняться из действительности». И тогда право не творится «из головы» или из одного или другого факта, но из жизни и ее смысла, из постоянной корректировки с миром ценностей. Философия русская не творит систем, она все время пытается говорить о жизни. Русский философ видит источник философствования не в рациональности и логике, но в жизни, в деле, и в самой философии видит не отвлеченную систему, но учение о смысле жизни, о делании дела и людей. И тогда задача литературы – не остаться литературой (нередко слышишь: «Ну, это литература», т. е. развлекательное чтиво, а в жизни – она ведь выше книг – все по-другому), не остаться чтением для избранных, но дойти до народа и воздействовать на него, став народной литературой. Народный писатель – это своего рода вечный писатель, человек, которого будут читать всегда и все, например, Пушкин.

Но встает вопрос: тогда русское слово, которое всегда меньше жизни, – слабее и менее значимо, чем европейское Слово, претендующее на равностояние с жизнью, не так ли? Нет, не так. Слово и теория, сочинение и произведение, по мнению Шекспира и Гете, всегда ниже и слабее жизни – «суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет», и «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Высшие европейцы это понимали. Значит, за европейским Словом с большой буквы стоит уважительная гордыня, претензия. Иначе в России: слово не претендует на равностояние с жизнью, о равнопорядковости речь не идет. Но оно – слово – теснее связано с жизнью, является продолжением и завершением дела жизни.

Ч.П.Сноу отмечает «на западный взгляд, странность – короткие личные отношения политических лидеров с писателями. Горький был близок со Сталиным, Шолохов с Хрущевым. Не уверен, но готов держать пари, что Черчилль никогда не встречался с Т.С.Элиотом, разве что на официальных церемониях. Нам, на Западе, нелегко уяснить, что писатели – и слово письменное – в России имели куда более важное значение. И это одна из причин, по которой Сталин взял на себя роль верховного цензора; если вы считаете, что письменное слово воздействует на поведение людей, то упускать его из виду не станете. Цена нашей полной литературной свободы на Западе та, что в реальности, коль скоро доходит до дела, никто не верит, будто литература имеет какое-то значение. Русские же со времен Пушкина убеждены, что литература непосредственно сопряжена с делом, поэтому место и функция их писателей в обществе разительно отличаются от того, что выпадает на долю западных коллег. За свое место и за свое значение советским писателям приходится расплачиваться частенько ущемлением гражданских прав, порой – жизнью. Писатель у них – это глас народа до такой степени, какую мы чаще всего абсолютно не способны ни постичь, ни оценить.

В царской России, где не существовало никаких иных легальных средств оппозиции, многие писатели возложили ее функции на себя, сделались средством протеста. Белинский, Чернышевский, Толстой, Горький-– все они занялись делом, которое в нашем обществе творилось бы политиками».

К приведенным словам Ч.П.Сноу стоит добавить одно уточнение: не со времен Пушкина русские убеждены, что слово непосредственно сопряжено с делом, а много раньше. Именно такое убеждение вызвало к жизни «Слово о законе и благодати» Илариона, переписку Грозного с Курбским, сочинения Аввакума, сочинения Екатерины II, трагические повороты в жизни Н.Новикова и А. Н.Радищева, цензорские функции Николая I, близость к царям В.Жуковского и А. К.Толстого, взаимоотношения Ленина и Горького, и т.п.

Другой вариант – западное слово и западная словесность, усугубив свой разрыв с миром, все уменьшают свое значение. Питательные корни подрубив, трудно ждать от дерева плода. В результате мы имеем элитарную и массовую литературу, о чем сегодня много пишут на Западе. Впрочем, массовая западная культура захлестнула и нас. Что же такое элитарная литература Запада? Вот свидетельство знатока: литературовед, эссеист, эксперт Нобелевского комитета по литературным премиям, эмигрировавший из СССР в 1973 году, Лев Наврозов считает, что правы те, кто утверждает, что история Нобелевских премий – это перечень ошибок, а «лучшие романы», появляющиеся ежегодно во всех столицах Запада, – такая же безнациональная, безличная сверхмакулатура: «Господи! – невольно подумалось мне, – благодарю тебя, что я вырос в культурной тирании Сталина, а не в тирании этой сверхсталинской пошлости». Романы, которые некогда презирались как «романы для публичных домов» и «романы для горничных и кухарок», ныне роскошно издаются на Западе в миллиардах экземпляров. В Российской империи литература была выгоднее бульварщины. Ныне на Западе бульварщина выгоднее литературы... Теперь передо мной лежали «лучшие романы» начала 80-х годов «лучших американских писателей». Мой кошмар – парадокс заключался в том, что они представляют собой сверхмакулатуру. Это полная культурная энтропия – уровень, когда каждый может написать «роман» в виде сборной солянки из любых пошлостей».

Конечно, это свидетельство одного эксперта, и, в первую очередь, оно относится к Америке, но каждый может сегодня проверить его сам – ограничений сегодня нет. И, конечно, в Европе дело обстоит не столь безнадежно. Однако важно понять, что тенденция Л. Наврозовым обозначена верно.

О свободе

Различие европейского и русского человека в восприятии свободы: свобода у русского всегда находится во втором ряду ценностей, а у европейцев в первом; справедливость у русских – в первом, а у европейцев – во втором ряду. Значит ли это, что русские менее свободолюбивы, нежели европейцы, и пассивны из робости?

Легко показать историческими примерами совершенную ложность этих представлений: казачество, землепроходцы, анархисты, партизанское движение, побеги из лагерей. Все эти явления неизвестны в русских масштабах Европе. Россия как бы выбрасывала из себя протуберанцы казачьих походов, а затем и войск – это волжские, донские, терские, кубанские, черноморские, уральские, сибирские, забайкальские, амурские, оренбургские, запорожские казачьи войска. Они в массовом порядке складывались из людей, которые за волей бежали на Дон, Урал, Волгу, в Сибирь, шли на колоссальные лишения, но свобода оправдывала все. Как известно, казаки были такими бойцами, что свободолюбивые европейцы выделили их особо  среди русского воинства. Казачьи походы и казачьи восстания заполняют собой столетия.

Активность свободных землепроходцев, как известно, удивительна. Легко сравнить скорость и тяжесть походов – в 1581-34 – поход Ермака из Нижнего в Сибирь, а в 1648 г. казак Дежнев обогнул мыс, названный впоследствии его именем. За какие-нибудь 60-70 лет землепроходцы прошли расстояние, сравнимое с расстоянием от океана до океана в США. Только в России это был поход с боями через ханства и в условиях вечной мерзлоты, а в США в мягком поясе и никаких враждебных государств при несравнимости вооружений белых и индейцев. И то – в США около 300 лет прошло! К тому времени русские освоили Аляску и дошли до Калифорнии.

Россия – классическая страна бунтов и анархических движений. Европа не имеет такого количества и такого масштаба крестьянских войн, потрясавших всю страну. И добавим: анархических вождей – Бакунина и Кропоткина. Борьба с властью достигала исполинских размеров, – такие оценки давали западные революционеры и мыслители русским революционерам и в 70-е годы XIX века, и в начале XX века.

Партизанская или массовая народная борьба против захватчиков на Руси сопровождала все войны. Мы знаем народные движения против поляков и шведов в Смутное время, и, по сути дела, самостийно, а не по приказу возникло и нижегородское ополчение Минина и Пожарского. Мы знаем народную войну 1812 года и партизанскую войну в 1914-1920 , в 1941-1945. А если вспомнить, что за многие столетия русской истории «все промелькнули перед нами» (авары, хазары, половцы, печенеги, татары, турки, поляки, шведы, французы, немцы, англичане, американцы, японцы и многие другие, имя которым легион, ибо не раз была «вся Европа», была и «вся Азия»). Если все это вспомнить, то придется признать помимо прочих качеств за русским народом высочайшей пробы свободолюбие. Вспомним и другое. Нажим и режим могут быть велики, однако найдем ли мы смирение – примирение с этим? Напомним, что и в первую, и во вторую мировую войну русские оказывались в самых тяжелых условиях в лагерях военнопленных, и они же оказывались безусловными рекордсменами по побегам из этих лагерей. А разве самопожертвование в бою не свидетельство свободолюбия? Матросов и Гастелло – лишь два имени из сотен и сотен. И символично, что первый таран – акт самопожертвования в войне 1941-45 гг. совершил Иван Иванович Иванов, памятник которому стоит на стыке г.Фрязино и с.Гребнево в Московской области.

Все познается в сравнении. Попытайтесь в Европе найти массовое казачье вольное движение, партизанское движение, самопожертвование в бою русских масштабов или аналогичное сопротивление Гитлеру, и вы убедитесь, что в «свободолюбивой» Европе нет ничего похожего. И Вена, и Париж, и многие другие столицы сдавались без боя. Иными словами, мера свободолюбия в русском народе - много выше европейской. В результате сравнительно-исторического анализа этот факт неоспорим.

Откуда же такое постоянство в стремлении обвинить русских в отсутствии свободолюбия и рабских наклонностях? Это главный вопрос. И речь явно идет о различных пониманиях свободы в русском и европейском смысле. По европейски это так: свобода и воля понимаются «как вполне реальная способность человеческого тела активно двигаться в мире других тел природы, активно воздействуя на них и подвергаясь их активному противодействию, т.е. испытывая «страдательные», пассивные состояния. Но в таком понимании воля ничем не отличается от мышления, от разума. Это просто лишнее название для мышления – для способности строить свои действия, считаясь с природой ( с формой и расположением) всех внешних тел, а не со своими собственными внутренними содержаниями». Наивысшая свобода возможна только в сознании, в «чистом элементе самодеятельного мышления» (Гегель), который единственно свободен от чувственной стихии. Помыслить это и означает освободить.

Субъект, как представитель единичного самосознания, резко выделяется и противостоит окружающей его темной, враждебной окружающей его стихии, которая давит на него со всех сторон и стремится подчинить своему неразумному влиянию. Он вынужден вести жестокую борьбу с влиянием враждебного окружения, отстаивая собственное пространство, необходимое для его элементарного существования, и одновременно старается расширить границы своего личного влияния. Процесс освобождения от внешних ограничений рассматривается как осуществление накопленного знания, направленного на завоевание природного и социального пространства. Именно знание и сила, проистекающая из него, гарантируют индивиду победу над враждебным инобытием. Вполне закономерно, что философское научное сознание представляет собой высшее осуществление свободы. Однако мир, объективная реальность, не может без остатка превратиться в чистую мысль, следовательно, свобода знания или самосознания рано или поздно придет в противоречие с действительностью. И здесь возможны два варианта, ведущие, фактически, к одному итоговому результату. В первом случае субъект рассматривает мир только в меру его соответственности понятию или идеи. Все то, что не укладывается в рамки логической схемы или не принимается в расчет, или объявляется ничтожным, ничего не значащим, не имеющим ценности предметом. Если же наличная действительность отвечает требованиям рассудка или господствующей идеи – она объявляется разумной и принимается полностью и безоговорочно. В этом случае велика вероятность принятия временного, случайного, относительного за вечное, существенное и абсолютное. Живой пример Гегеля с его абсолютизацией прусской государственности прекрасно подтверждает реальность этой опасности. Это приводит к искажению представлений о свободе и, в конечном счете, превращению ее в свою собственную противоположность. Индивид начинает отождествлять себя с громадной мощью всеобщего, растворяется как личность в разумной системности целого.

Во втором случае, обнаружив, что идея не в состоянии победить эмпирическое многообразие субъект разочарованно непреклонно отвергает «гнусную» действительность и горделиво замыкается в границах самосознания. Достижение истинного состояния свободы провозглашается уделом избранного меньшинства, мудрецов, стоящих выше косной и слепой существующей реальности и не нуждающихся ни в ком и ни в чем. А это уже космополитизация сознания, отрицание всего существующего, в том числе государства и Родины, надменность, высокомерие и полнейшее презрение к человеку и обществу, принципиальный отказ от любых форм гражданской активности. От презрения к невежественной человеческой толпе, «черни» до идеи «правящих элит», тирании и деспотизма расстояние невелико.

Процесс самоосвобождения человека есть в то же  время процесс самоутверждения. Состояние свободы и независимости достигается в результате жестокой, героической борьбы, с помощью собственных неимоверных усилий, благодаря личным способностям, знаниям и силе. Состояние личной свободы есть результат трудной работы самого человеческого тела внутри телесного же мира – способность, которая и рождается и развивается только его собственной активностью. Приобретение свободы есть исключительно личное достижение индивида. Он никому не обязан ничем, кроме самого себя, ему некого благодарить за обретенную волю и самостоятельность. Естественно, что процесс достижения свободы культивирует чувство собственного достоинства, самоуверенности и самоценности личности, постепенно переходящее в откровенный, торжествующий культ индивидуализма со всеми вытекающими из него последствиями. Чем шире пространство собственного влияния, тем свободнее чувствует себя индивид, тем острее чувство собственного достоинства, тем сильнее горделивое самолюбование достигнутыми успехами. Состояние обретенной независимости ставится в прямую зависимость от размера завоеванной территории. Причем этот отвоеванный участок действительности рассматривается как плацдарм для последующих наступательных действий, временно нуждающийся в четком отграничении и твердой защите от влияния окружающей враждебной стихии. Конкретный, покоренный участок территории есть не что иное, как частная собственность героя-победителя. В данном случае не берутся политэкономические характеристики института частной собственности. Здесь частная собственность – это скорее определенное качество жизни. Кстати, в английском языке слово privacy несет как раз соответствующую смысловую нагрузку и «обозначает некое качество жизни, определяемое реальной возможностью человека осуществить автономию и свободу в той сфере жизни, которая может быть названа «частной». Это слово-термин употребляется и для выражения права человека на автономию и свободу в частной жизни, права на защиту от вторжения в нее других людей, органов власти или каких-либо общественных организаций и государственных институтов. И вот что примечательно. Если в английском языке существует слово-термин, емко обозначающее это право человека, то в русском языке сколько-нибудь адекватного по содержанию и смыслу слова нет. Одной из основных черт качества жизни, базирующегося на принципе частной собственности, несомненно, является отгороженность от целого – от народа, от нации, от государства, от человечества и от своего ближайшего соседа. Каждый норовил отделиться в свой собственный феод, отгородиться стенами замков и от побежденных и от соплеменников, утвердить на своей территории свою волю и свою выгоду. Вследствие этого немецкий бауер живет гордо, замкнуто, скучно. Каждый двор – это маленький феодальный замок, отгороженный от всего остального. Отгороженность осуществляется с помощью развитой системы экономических и политических прав, гарантирующих и обеспечивающих определенный минимум индивидуальной свободы. Отгороженность и создает пресловутую четкость: я отгораживаю и самого себя и все свои права с той степенью точности, какая только возможна при современном состоянии юридической техники. Отец, тратя деньги на обучение сына, записывает в свой гроссбух все расходы – до последнего пфеннига. Вы садитесь в автомобиль вашего лучшего друга, и перед вашим носом прибита табличка, на которой написано, что в случае катастрофы, приятель никакой финансовой ответственности не несет: если этой таблички не будет, то он рискует, что в случае какой-нибудь автомобильной неприятности вы всю жизнь будете сосать у него деньги в возмещение за пережитое вами нервное волнение. Все это факты повседневной жизни современного западного человека. В самом принципе частной собственности заложена тенденция к бесконечному увеличению и расширению. Весь мир, вся Вселенная рассматривается в качестве объекта освоения и обладания, как потенциальная частная собственность, но пока, временно, остающаяся вне влияния человека, непознанная, а потому чужая и опасно враждебная. Но подчинить себе всю Вселенную земной человек не в силах, поэтому абсолютный идеал свободы явно недостижим, но направление, двигаясь по которому он может достигать все большей и большей свободы, задано совершенно точно и однозначно. Движение к абсолютному состоянию свободы не имеет внутренней меры и представляет собой типичную «дурную» бесконечность – бесконечный ряд конечных содержаний. Движение к свободе есть бесконечное множество статических друг в отношении друга участков, четко разграниченных между собой всякий раз: на окраине покоренной территории ставится граница, потом снимается и переносится немного подальше (немного – в смысле некоторой единицы длины, вполне конечного числа) и так далее до бесконечности. Но именно поэтому содержание свободы адекватно передается с помощью рациональных средств – переводится целиком и полностью на язык логики, строгих логических определений («осознанная возможность», «познанная необходимость» и т.п.). Процесс достижения свободы идет в плоскости чисто количественной, а любое количество живет числом, потому наличное состояние достигнутой свободы вполне измеряемо, счисляемо и фиксируемо. Западные исследователи, особенно социологи, насчитывают свыше тридцати видов свобод личности и  используют в процессе работы таблицы, графики, тесты и т.п., призванные показать реальную степень существующей свободы. Так как идеал принципиально недостижим, возникает «злое», возбужденное желание все большей и большей свободы, переходящее в необузданную страсть к независимости. Наличной свободы постоянно не хватает, и это обстоятельство способствует тому, что свобода становится одной из наивысших ценностей гражданского общества и всегда находилась и находится в первом ряду ценностей.

Индивид, как отвлеченная единичность, находится во враждебном отношении не только к окружающему миру, природе, но и обществу, к себе подобным, которые также стремятся расширить степень своего влияния, а значит и собственной свободы. Здесь каждый рассматривает другого в качестве опасного конкурента, желающего ущемить противника и занять его место, индивид представляет собой не условие, позволяющее личности раскрыть свои собственные способности, выявить собственную свободу, а препятствие для осуществления личной свободы.

А определяемая частной собственностью индивидуальная свобода ставит всякого человека в такое положение, при котором он рассматривает другого человека не как осуществление своей свободы, а, наоборот, как ее предел. И это индивид должен всегда помнить. В целях собственного самосохранения, в процессе взаимодействия с себе подобным, человек вынужден делать добро ближнему, но внутри себя он вовсе не намерен искренно и бескорыстно доставить радость другому, но именно от вынужденности, принудительности и возникает, тлеет под спудом ненависть и отвращение к этим видимым проявлениям «любви» и «согласия». Общество состоит из «толпы одиноких», чуждых друг другу, замкнутых, независимых «атомов». Все живут своей личной «частной» жизнью и соприкасаются в процессе общения лишь внешними сторонами, координируют по необходимости свои действия.

0снову социальных отношений составляет право, а не совесть, которая свободна от всякой принудительности. Господство закона снимает чувство личной вины, обезличивает акты совести и постепенно выхолащивает, формализует межчеловеческие отношения. Самоограничение в действиях индивидов происходит не столько из внутренних религиозно-нравственных императивов, а значит – свободно, сколько в силу принудительной системы ограничения существующей в форме юридических норм, правил и постановлений. Внутренний, духовный мир человека не включается в систему межчеловеческих отношений, которая ограничивается исключительно внешним контактом. Никто друг за друга никакой ответственности не несет, заботы и помыслы, надежды и верования остаются сугубо личным делом каждого, что абсолютно не мешает сохранению общих принципов сожительства. Здесь нет и вряд ли может возникнуть чувство глубокой благодарности к другому человеку, но неизменно существует себялюбивое чувство безопасности, т.к. есть известное ручательство (право, закон), в силу которого ближний, рядом живущий принужден помнить свои общественные обязательства и поступать так, а не иначе. Для сограждан не особенно важно, каково мое внутреннее настроение (ценности, намерения, побудительные мотивы), для них существенно лишь внешнее поведение, потому что только последнее касается их благополучия, выражает мое отношение к ним. Это дает совершенный произвол в душевной жизни. Выражением и вместе с тем оправданием состояния внутреннего духовного произвола является принцип плюрализма, принцип равноценности идей, мнений, представлений, существующих в обществе. В одном ряду уважаемых гражданами государства, если, конечно, не нарушил правила «не пойман, не вор», оказываются и ростовщики, шулера, проститутки и т.п. Все внимание сосредоточивается на внешних формах существования (правила поведения, этикет, церемонии).

Бесспорно, что упор на внешние нормы общежития оказывает благотворное влияние на общую культуру поведения. Вежливость, благопристойность, сдержанность, любезность – были и остаются своеобразной визитной карточкой европейца. Но напрасно искать здесь задушевности, сердечной теплоты и ласки, добродушной искренности. Для «юридического» мироощущения это уже излишество и необязательная роскошь. Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение. За личиной вежливой корректности скрывается холодный оттенок равнодушия, подозрительной осторожности и, порой, откровенной враждебности. Отлаженные приемы общежития, отточенные манеры и выражения, изящные жесты и движения отдают мертвенным холодом, т.к. люди не участвуют в этих формах ни своею инициативою, ни душою, ни сердцем. Сами собой, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего. Порой за броским видом благополучия скрывается последняя нужда, горе и боль, что так поражает русских людей в Европе и Америке. «Спервоначала очень казалось необыкновенно и даже так, словно совсем не знают нужды и нет людей, чтобы голодали. А потом уж на своей шкуре узнали, что и здесь нужда, а если не больше, То, пожалуй, нашей и потужее, потому – на последний конец не пойдешь как у нас, просить с протянутой рукой, а если прихватит безысходность, конец один: ложись, как собака, под куст.

Казалось нам сперва, что совсем нет в этой стране нищих, а потом разглядели, что нищих, пожалуй, и больше, только тут они по-особому: при воротничках и обязательно иметь вид бодрый и веселый, чтобы не оскорблять всеобщего благообразия. Узнал я впоследствии, что запрещает здешний закон (дело происходило в Англии времен первой мировой войны) собирать милостыню и каждый обязан заниматься работой, потому и ходят по улицам люди с трубами, бьют изо всех сил в барабаны или сидят на панели и рисуют по асфальту мелом картинки. Теперь я хорошо понимаю, что тут, ежели по-нашему, ради Христа да на глазах слезы, хоть год торчи на углу – ни единая душа не подаст!» (Соколов-Микитов И. Повести и рассказы. - М. , 1988, - С. 208.)

Именно из сохранения «всеобщего благообразия», этакого священного негласного закона европейской жизни, европеец, по наблюдению русских путешественников и эмигрантов, легко переносит самые язвительные оскорбления, но совершенно не терпит малейшего публичного конфликта, тем более скандала, ибо в этом случае рушатся незыблемые устои жизни.

Право отрывается от нравственного, тем более религиозного источника и становится самодовлеющей абсолютной ценностью, гарантом безопасности существования независимого индивида гражданского общества. Весь объем, все глубинное содержание свободы полностью отождествляется с наличием определенного минимума неотъемлемых прав личности, которые выступают как посредник между человеком и его свободой, посредник, в которого он вкладывает всю свою человеческую свободу, тем самым происходит процесс овеществления, материализации внутренней, духовной свободы личности.

Причем принцип равноценности существующих в обществе взглядов, идеалов, теорий последовательно приводит к обесцениванию ценностей, ценность понимается как потребность, а это, в свою очередь, в конечном счете , означает господство инстинктов, укорененных в биологической природе человека, как наиболее сильных по степени влечения. Содержание свободы теряет духовное намерение и понимается прежде всего как неограниченная возможность для удовлетворения индивидуальных потребностей. «Свобода индивидуумов реализуется в выборе того, что они предпочитают для удовлетворения своих потребностей» (Ясперс К. Смысл и назначение истории. - М. , 1991, - С. 132.). Данное понимание свободы целиком совпадает с бесконечным движением и абсолютной освобожденностью, т.к. потребность не содержит в самой себе предела своего возрастания, не имеет в самой себе сдерживающей меры и потому стремится к безграничному возрастанию. «Чем больше есть, тем больше хочется!» Потребление из естественной функции человеческого организма превращается в своего рода «священную обязанность», исполнение которой прямо зависит от меры индивидуальной свободы потребителя. Соответственно первоочередными ценностями становятся базисные явления гражданского общества – частная собственность, прибыль, власть, предоставляющие широкие возможности для наиболее полного удовлетворения собственных потребностей, а значит и свободы. (Фромм Э. Иметь или быть. - М. , 1986, - С. 95.)

Современному потребительскому обществу присуща негативная концепция свободы, где свобода есть прежде всего процесс освобождения от посторонних сковывающих ограничений, препятствий, мешающих процессу удовлетворения потребностей. Негативная концепция свободы, при всех ее достоинствах, предполагающая прежде всего активного, инициативного, смекалистого человека, имеет серьезную опасность. «Отрицательная свобода, будучи доведена до своего предела и продумана до конца, делает нас рабами собственного я, собственных иррациональных капризов» (Левицкий С. А. Трагедия свободы. // «Социс», 1991, №4, с. 135.). Теория абсолютной независимости оборачивается своей полной противоположностью – законченным рабством. «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом», – подводит итог один из героев Достоевского.

Качество жизни, базирующейся на частной собственности, тесно связано с вполне конкретным типом экономических отношений – так называемым «рыночным». Автономия индивидуума впрямую зависит от особого уклада экономической и социальной деятельности – предпринимательства, понимаемого, в данном случае, в предельно широком смысле, как деятельность человека, ставящего перед собой конкретные цели, достижение которых осуществляется при помощи наиболее эффективных средств.

Предпринимательство может существовать только в условиях свободного пространства, необходимого для развития частной инициативы, т.е. работает в рамках той же самой негативной концепции свободы. Становлению рыночных отношений предшествует «процесс освобождения личности от пут, которые приковывали ее к привычным или предписанным способам повседневной действительности» т.к. для организации массового производства надобно наличие свободной рабочей силы. Процесс освобождения от традиционных идеалов, норм, ценностей объявляется неоспоримым благом. «В этой расширяющейся способности действовать без препятствий со стороны других и заключается наиболее ощутимая ценность, благо человека» (Хайек Ф. Дорога к рабству // «Вопросы философии», 1992, №12, с. 114.)). В пределах свободного пространства каждый стремится захватить побольше свободы, достичь максимально возможного, естественно, потеснив при этом конкурента. Стремление к постоянно возрастающему объему личной свободы приводит к следующему результату: «основу отношений между индивидами составляют соперничество, страх и антагонизм» (Фромм Э. Иметь или быть. - М. , 1986. - С. 138.) , ибо никто не желает быть аутсайдером, неудачником, отверженным.

Общее состояние межчеловеческих отношений в гражданском обществе наиболее точно и емко выражено в известной формулировке Т. Гоббса «война всех против всех». Последовательное развитие событий завершается установлением диктатуры сильнейшего меньшинства, диктатуры «самых дельных людей» (Ясперс), и крахом свобод других, менее удачливых и менее приспособленных к «рыночным» условиям сограждан.

В целях самосохранения и безопасности, из потребности ужиться всем вместе, граждане вынуждены пойти на создание государства и добровольный отказ от части личных «неотчуждаемых» прав. Демократическое государство «необходимо лишь, постольку, поскольку нужно оградить общее достояние от полной катастрофы». «Они объединяются ради того, чтобы существовать предоставленные самим себе и защищать «естественные» права, которые не могли защитить ранее. А далее они используют введенное перемирие для того, чтобы заняться реальным делом жизни: достижением частного материального благополучия для себя и своих семей» (Кемпбелл Дж. Свобода и сообщество. // «Вопросы философии», 1991, №12, с. 113.). Государство воспринимается как неизбежное, но полезное «зло», т. к. с одной стороны, оно ущемляет, ограничивает личные интересы и волю индивида, с другой выполняет функции «стража» и «арбитра» действий  граждан, преследующих свои личные цели. От двойственности восприятия и происходит жесткое, строгое и четкое разграничение на сферу частно-личного интереса и государственно-общественного. «Здесь государственная обязанность принимается как уступка некой необходимой силе, хотя бы не зловредной, но все-таки чужой. Уступка эта делается для сохранения той доли своей свободы, которая окажется возможной, а следовательно, охотное согласие принять обязанность обусловливается в личности тем, сколько за это дадут прав» (Тихомиров Л. А. Единовластие как принцип государственного строительства. - М. , 1993, - С. 166.). За гражданином признается законное право отстаивать своекорыстный интерес, но требование любить государство, страну совершенно не обязательно и даже нелепо. Вероятно, именно поэтому европейская история не знает народных войн (даже знаменитое движение французского Сопротивления в годы второй мировой войны несопоставимо по масштабу и накалу борьбы с партизанским движением на оккупированной территории Советского Союза). Действительно, если не сильно затронут личный интерес и частная жизнь, то идти воевать за неудачников, за пострадавших и подвергать смертельной опасности высшую ценность – собственную жизнь, без которой не будет и материального благополучия и свободы, не имеет ни малейшего смысла.

Другая характерная черта, присущая и европейцу и американцу – это постоянное недоверие к власти, критическое отношение к власти и жажда власти, воля к власти. Отчужденное восприятие государства как внешнего, враждебного начала, старающегося поглотить независимого субъекта и включить его в качестве «послушного» винтика в состав единого, всепоглощающего механизма политической системы и порождает критическое, «свободолюбивое» отношение к властным структурам, стремление ослабить влияние государства и поставить его под строгий контроль. Принцип разделения властей на судебную, исполнительную и законодательную и должен исполнять это требование. Аполитичность сменяется явной заинтересованностью и политической активностью, т.к. политика и есть конституирование публичного правительства для свободного действия. Вместе с тем, сам принцип власти дает максимальную возможность осуществления своих прав, своей воли, поэтому естественно и стремление к обладанию властью, абсолютной властью. Власть понимается как господство, безграничное могущество, а ведь свобода и приобретается здесь силой и могуществом. «Мне не нужно денег, или, лучше, мне не деньги нужны; даже и не могущество; мне нужно лишь то, что приобретается могуществом и чего нельзя приобрести без могущества: это уединение и спокойное сознание силы! Вот полное определение свободы, над которым так бьется мир!» Сила родит право, а право требует власти. «Правовое» мировоззрение предполагает юридическую основу власти, но никогда не предполагает моральной. Ограждение собственного жизненного пространства от чужого влияния осуществляется с помощью развитой системы экономических, политических и прочих «неотъемлемых» и «неотчуждаемых прав и свобод личности. Право, количество прав является критерием свободы индивида».  Права выражают высшую степень свободы, возможную в данное время» (Кемпбелл Дж. Сообщество и свобода. // «Вопросы философии», 1991, №12, с. 122.). Потому и свойственно западному человеку щекотливо-трепетное, страстное отношение к «священным» правам личности. Именно политической свободе придается основополагающий, базисный статус, что в свою очередь означает отождествление свободы с конкретной формой государственного устройства, а точнее с «правовым» государством, с демократией. «Политическая свобода должна создавать возможность для всех остальных свобод человека. Политическая свобода есть демократия». (Ясперс К. Смысл и назначение истории. - М. , 1991. - С. 175-176.)

«Человек становится свободным при определенной организации власти и политических институтов, гарантирующих политическую свободу». (Арендт Х. Человеческое условие. // «Вестник МГУ», серия «Философия», 1991, №6, с. 82.) Отсюда вытекает типичная установка либерально-гуманистического мировоззрения: любая форма государственного устройства, не совпадающая с либеральной демократией, с «правовым» государством, объявляется заведомо тоталитарной. Демократ – это свободная, независимая, самодеятельная личность, монархист – раб по своей духовной сути.

Либерально-демократическая концепция государственного устройства признается наиболее эффективной в деле организации и сохранения индивидуальной свободы и торжественно провозглашается венцом и окончательным итогом политической истории человечества (Фукуяма). Однако по справедливому замечанию русских философов, в частности, Карсавина, демократия (в ее западноевропейском варианте) является переходным периодом между анархией (абсолютной свободой, произволом) и тоталитаризмом (абсолютным рабством). Дело в том, что в «правовом» государстве исходное состояние войны всех против всех сохраняется, но в более благообразной форме – юридического сутяжничества. Действия индивида в этом направлении регулируются жесткими правилами, нормами, законами, нарушение которых воспринимается как дерзостный вызов всему общественному строю. Индивидуальная свобода находится по-прежнему в состоянии постоянной опасности. «Демократия – это область беспрецедентных экспериментов, где исчезают последние вехи уверенности». (Клод Лефор. Демократия // Опыт словаря нового мышления. - М. , 1989. - С. 467.) Зыбкость, шаткость, неопределенность ситуации, анонимность угрозы индивидуальной свободе, страх за окончательную и полную потерю личной независимости порождают стремление к универсальному миропорядку, рационализирующему все стороны социальной жизни, но гарантирующему  вполне определенный твердый минимум личной свободы, средств к существованию и достаточно стабильный уровень удовлетворения материальных и духовных потребностей. Для европейской философской мысли всех времен характерен напряженный поиск социальной формулы, позволяющей на научной основе конструировать, просчитывать и контролировать общественную реальность. Свидетельством тому – различные утопические проекты государственного устройства от Платона до современных концепций технократических элит. Но абсолютная регламентация всех сторон человеческой жизни и есть пресловутый тоталитаризм. Так либеральная демократия, с ее культом внеэтнического индивидуализма, готовит себе погибель в своих собственных пределах. Эмбрионы тоталитаризма таятся в подполье либеральной демократии и эмбрионы эти, питаясь всеми пороками непросветленной свободы, быстро обрастают агрессивным телом. Так в недрах свободы имманентно порождаются силы рабства, ждущие лишь своего часа, часа, когда граждане сами, в силу различных обстоятельств, откажутся от собственной свободы в пользу твердых гарантий социальной обеспеченности и материального благополучия, в пользу сытого рабства.

Итак, в европейском самосознании представление о свободе развивается в русле негативной концепции свободы и понимается прежде всего как освобождение от любого рода ограничений, принуждения и привязанностей. Содержание свободы отождествляется со следующим набором признаков: независимость, нестесненность, безграничность и т.п. Данный ряд признаков характеризует, в основном, наружность, внешнюю сторону свободы, оставляя в стороне глубинную сущность содержания свободы, ее внутреннюю ценностную наполненность и необходимость.

Положительный аспект содержания свободы подразумевается сам собой: освобождение выступает как необходимое условие для развертывания сущностных основ человека, максимально возможного самоутверждения личности, что, в свою очередь, предполагает пространственную агрессию. Свобода есть расширение жизненного пространства. Именно расширение собственной сферы влияния, выраженное в существующей системе экономических, политических и гражданских прав индивида, и является критерием прогресса, свободы, меры личной развитости и независимости. Процесс развития свободы осуществляется в ходе поступательного движения к абсолютному идеалу свободы, где каждый последующий шаг есть еще одна, очередная ступенька к совершенному царству свободы. Категория свободы в либерально-гуманистическом мировоззрении имеет одноплоскостное, горизонтальное измерение «длины» и «ширины», но лишена основного качества – «глубины», т.е. надындивидуального ценностного содержания, а потому смысл свободы однозначен, в сердцевине своей неподвижен и статичен. Свобода никогда не может завершиться, ее вечно не хватает и потому она стремится к постоянному количественному росту, к постоянному расширению.  Естественно, что в иерархии ценностей европейского общества свобода занимала и занимает одно из самых почетных и высоких мест и провозглашается одной из главных человеческих ценностей.

В русском национальном сознании, воспитании и созревшем лоне православия, определение свободы имеет свои особенности. Свобода – это «образ существования необходимости» (Л.П.Карсавин), проявление священной необходимости. Необходимость здесь понимается не как что-то чуждое, высшее, противостоящее свободе, напротив – как близкое, родное, драгоценное, как та высшая ценность – Святыня, Главный предмет (И.А.Ильин), «которым только и стоит жить и за который следует умереть». Самодовлеющее значение свободы сразу же уходит на задний план, а основное внимание уделяется тому высшему началу, от которого и зависит содержание и значение свободы. Сама по себе проблема свободы, как самозамкнутого, не выходящего из собственных границ, начала не столь важна для русской философской мысли по сравнению с европейской философской традицией. Уже на уровне обыденного сознания существует твердое убеждение, что свобода, вне связи со священным предметом, не представляет из себя особой ценности.  «Свобода есть просто пустота, простор.

- Двор пуст, въезжай кто угодно. Он не занят. Свободен.
- Эта квартира пустует. Она свободна.
- Эта женщина свободна. У нее нет мужа и можете ухаживать.
- Этот человек свободен. Он без должности. Ряд отрицательных определений, и «свобода» их все объединяет. Я свободен, не занят.

От «свободы» все бегут: работник к занятости, человек – к должности, женщина – к мужу. Всякий – к чему-нибудь.

Все лучше свободы, «кой-что» лучше свободы, хуже «свободы» вообще ничего нет, и она нужна хулигану, лоботрясу и сутенеру». (Розанов В. В. Уединенное. - М. , 1990. - С. 338-339.) Такое «пренебрежительное» отношение к свободе со стороны европейца или представителя «свободолюбивой» российской интеллигенции всегда казалось кощунственным, диким и варварским. Не говоря уж о личных правах и свободах граждан, к наличию которых у обычного российского обывателя явно прохладное отношение.  Личная свобода крестьян никак не основа, а скорее несколько противоестественное состояние. Все, что усиливает личную свободу большинства, не есть основа, а большее или меньшее расшатывание основ. Перенести кой-как свободу – можно, считать ее основой – нельзя». (Леонтьев К. Избранное. - М. , 1993, - С. 209.)

Мало этого. Из глубины веков доносится прямое предупреждение явно тоталитарного духа: «Остерегайся собственной свободы, предшествующей порочному рабству» (Исаак Сирин). Последовательно проведенная освобожденность, отрицательная свобода есть не что иное как пустота, бессодержательность, безобразность. Она свободна даже от самой себя, равно ни от чего не получает ограничения, определенности, а потому о ней и нет возможности что-либо высказать, кроме как - ничто.

В православии свобода традиционно имеет непреходящее значение и ценность, и духовное достоинство. Свобода есть существенно- необходимое свойство человеческой природы, отличающее его от животных. «Отличие православия от всех остальных религий мира заключается (помимо догматической стороны этого вопроса) в признании личной духовной свободы человека, дарованной Искуплением, и личной духовной связи человека с Творцом. Это есть принципиальный отказ от автоматизма и насилия, а также принципиальное признание свободы человеческого духа, долженствующего сделать свой свободный выбор между добром и злом». (Солоневич И. Л. Политические тезисы. // «Наш современник». 1992, №12, с. 158-159.)

Православие, по слову Григория Богослова, ищет «не победить, а приобрести братьев по вере». Свобода в данном случае традиционно рассматривалась как свобода от греха, смерти и тления, от порабощения вещественным началом мира. Русскому миропониманию присущ принципиальный онтологизм, т.е. мир воспринимается и рассматривается в его объективно-сущем значении, в его самоценности, а так как мир бесконечен, несоизмерим с отдельным индивидом, который является всего лишь частью этого всеединства, становится совершенно ясно, что постичь истину во всей ее полноте, ценности, многообразии связей и отношений человек просто не в состоянии, и это порождает здоровое чувство смирения, сознание своего недостоинства и несовершенства и благоговейное отношение к миру в целом.

Характерной же чертой новоевропейского мировосприятия является утонченный субъективизм и психологизм, где явления и предметы мира имеют значение не сами по себе, вне зависимости от познающего, а только в том случае, если представляют собой какую-либо ценность, которая отождествляется с индивидуальной потребностью. Чем больше человек знает, тем он свободнее по отношению к действующим законам природы, а знание он получает в результате собственных усилий, что и служит все возрастающему самомнению о собственных способностях, возможностях, чувству собственного достоинства, незаметно переходящим в горделивое самодовольство собой.

В православии же, как известно, гордость и тщеславие являются основным грехом, на почве которого произрастают остальные разновидности пороков, а потому требует особенного внимания (самый незаметный, а потому опасный!) к преодолению его. Да и обыденное сознание русского человека, по тонкому наблюдению Л.Карсавина, весьма скептически и иронично относится к горделивому чувству «собственного достоинства»: слово «персона» всегда отождествляется с наружным, с необоснованно важно надутым видом человека и несет явно негативный смысловой оттенок.

Выражение «свобода совести» как и «свободная любовь» «режет слух» нормальному среднему русскому человеку, вызывает недоумение, непонимание и подозрение. «В совести нет уже ни долга, ни обязанности, все утонуло во вдохновенном порыве – свободы и любви.  «То, что указывает нам совесть, к чему она нас зовет, о чем она нам вещает, есть нравственно-совершенное, не «самое приятное», не «самое полезное», не «самое целесообразное» и т.п., но нравственно лучшее, совершенное…». (Ильин И. А. Собр. соч. т. 1, - С. 135.) Основным регулятором межчеловеческих отношений здесь является не столько право, сколько совестное начало в человеке. Даже торговые сделки и договора в России строились на основе взаимоуважения и добровольного согласия. Своеобразным эквивалентом западноевропейского векселя для русского купца, крестьянина являлся обряд целования креста. Естественно поэтому, что трепетно-щепетильного отношения к личным политическим правам и свободам у русских не наблюдалось и не наблюдается. Русскому человеку присуще осознание того, что если «совестный акт исчезает, внешняя свобода теряет свой смысл, а политическая свобода начинает извращаться.  Человеку остается только две возможности в жизни: или повиноваться законам из корысти и страха, уподобляясь лукавому и неверному рабу, или не повиноваться законам, всячески изощряясь в безнаказанном правонарушении и уподобляясь непойманному преступнику». Политическая активность по стяжанию личных прав и свобод явно не находила должного понимания у русского человека. В русском представлении лишить человека его собственной свободы, можно только физически уничтожив его.

Соборность и личность

О соборности сегодня много пишут. И понятно почему пишут: «Соборность – этим словом можно предельно кратко выразить сущность русской идеи, ее неповторимого вклада в сокровищницу мировоззренческих ценностей становящегося единого человечества». (Сагатовский В. Н. Русская идея: продолжим ли прерванный путь? - СПб. , 1994, - С. 29.)

В свое время первоучители Кирилл и Мефодий ввели это слово в символ веры для перевода греческого слова «кафолический». Философский смысл этого понятия был четко выделен А.С.Хомяковым, и им же было показано, что речь идет не о числе собравшихся, не о географии или этнографии: «одно это слово содержит в себе целое исповедание веры». «Собор выражает идею собрания не только в смысле проявленного, видимого соединения многих в каком-либо месте, но и в более общем смысле всегдашней возможности такого соединения, иными словами: выражает идею единства во множестве. Церковь свободного единодушия, единодушия полного». (Хомяков А. С. Письмо к редактору «L’union chretienne” о значении слов: «кафолический» и «соборный» по поводу речи Иезуита отца Гагарина. // «Наука и религия», 1992, №4-5, - С. 4-5.) И как в XIX веке западные иезуиты не могли толком понять этого слова, так и сегодня неверно его переводят  на Западе  терминами вроде «тоталитаризма», «системы», «машины» и проч.

Возьмите, к примеру, термин «тоталитаризм». Это термин западной социологии, обозначающий принцип построения тоталитарного режима, т.е. режима, подчиняющего все в обществе какому-либо механическому порядку. Поскольку принципом жизни западно-демократических государств является индивидуализм, то все ему мешающее – нехорошо. Тоталитаризм, конечно же, будет ограничивать индивида, вписывать его в механический порядок, а значит, мешать исходному принципу жизни. Отсюда западный страх перед тоталитаризмом, и Гитлер усилил этот страх.

Однако главная ошибка западных теоретиков и наших западников состоит в буквальном переносе западных механических терминов на условия русской жизни. Ведь согласно этой терминологии тоталитарным порядком можно назвать и рабов, скованных одной цепью, и двадцать восемь панфиловцев, объединенных долгом, этим термином можно назвать мафию, скрепленную преступлениями, и монастырь во главе с Сергием Радонежским. Можно ли вместо соборности или всеединства употреблять термин «тоталитаризм»? Это все равно как вместо человека – образа и подобия Божия употреблять термины «механизм" или "машина". В этом случае всегда вспоминается «Атомная сказка» Ю.Кузнецова, описывающая Ивана-дурака, зарезавшего царевну-лягушку (ведь машину или механизм можно разбирать и собирать заново), из нее ушла жизнь и волшебство, а в это время «улыбка познанья играла на счастливом лице дурака».

Единый порядок стоит выше личности, и он всегда имеет какую-то определенную идею. Высокий смысл и античеловеческий смысл несут разное отношение к человеку – один его возвышает, а другой подавляет. Высокий и высший смысл единого порядка делает человека сопричастным этой идее и может потребовать самоотвержения и даже самопожертвования, Индивидуализм же никогда не совмещается с самопожертвованием.

Именно поэтому русские «тоталитарные» режимы, подчиняя личность высокой идее, возвышали ее и возвышались с ней. «Тоталитарный» православный порядок ввел Владимир Равноапостольный, приняв христианство. И мы получили великую Киевскую Русь, – наследницу Византии, первых святых, Нестора и Иллариона, Анну – русскую королеву Франции и т. д. Жесткий «тоталитарный» порядок на Руси, объединив ее, ввел Дмитрий Донской, и тогда мы видим Московскую Русь, святых митрополита Алексия, Сергия Радонежского, Андрея Рублева, Пересвета и Ослябю. И подобных примеров можно привести много. Высокая задача – святая Русь, спасение Отечества, Великая Россия – объясняет и появление великих людей, предельно самоотверженно строивших Россию и творивших подвиги духа в науке, искусстве. Эта великая задача, оправдывавшая единый порядок, придает смысл жизни каждому и чувство всемирной связи и отзывчивости, чувство боления и ответственности за всех живущих, ушедших и будущих. Приняв великую идею, мы будем вынуждены принять и ее право требовать от любого человека подчинения этой идее, объединения и возвышения во имя этой идеи.

Категориальная путаница, стоящая за «тоталитарным» словоупотреблением, должна разъясниться. И дело здесь, видимо, в следующем. «Тоталитаризм» как понятие заменяется постоянно «системой», и ее нередко пишут с большой буквы, подчеркивая громадность и бесчеловечность машины, механизма. Тоталитарность, система, машина, механизм – понятия одного круга и всегда связанные с подчеркиванием мертвого, неживого и нечеловеческого начала. И на самом деле уровни развития и уровни взаимосвязи в мире всегда располагаются соответственно уровням неживого, живого, социального. Соответственно располагаются и термины, подчеркивающие внутренние взаимосвязи каждого уровня: для неживого будут достаточны термины «система и элемент», для живого «целое и часть», а для социального «единство и многообразие (множество своеобразного)».

Между категориальными парами есть серьезное различие. Любое целое есть система, но не всякая система есть целое, ибо в элементе может не отражаться система (множество), как в кирпиче не отражается дом, в веревке сеть, и т.п. Целое же всегда отражается в частях, части подчинены целому и могут воспроизводиться целым. На этом принципе построены многие идеи палеонтологии, антропологии и других наук о живом, и о восстановлении целого по частям (по челюсти – человека, например). Целое всегда завершенное и законченное, а вот единство может быть не законченным. Целое стремится к консервации и «сообразованию» с собой всех частей, а  единое не стремится к этому. Если часть целому не подобна (рука или челюсть не подобны целому организму), то своеобразное общество подобно целому миру, и то единое, что есть в каждом обществе, уже есть и в этом обществе.

Отсюда: попытки приложить к обществу понятия «система и элемент» предполагают понимание общества как античеловеческого  механизма, где человек является только легко заменяемым винтиком (должностью, чином). Если мы прилагаем к обществу понятия «целое и часть», то получаем философию холизма Я.Х.Смэтса, британского фельдмаршала, который в своем рассмотрении целого (Британской империи) считал возможным эксплуатировать и приносить народы колоний (части) в жертву метрополии. И только в случае с единством – человечеством и своеобразным народом мы можем исключить этот момент, ибо каждый народ есть уже целый мир, и его сохранение есть умножение и увеличение единого человечества. Нарастание единства есть и нарастание различий, которые и являются условием развития единого и появления нового. Нарастание единства есть нарастание многоцветия, многообразия. Поэтому «тоталитарная» русская философия всегда писала о всеединстве, видела в единстве идеал развития человечества, позволяющий каждому народу не только сохранить, но и умножить свою культуру и своеобразие. Все это, по мысли русских философов, только увеличивало единство. С этим были согласны в русской философии и материалисты, и идеалисты, и верующие, и атеисты, и поэты, и ученые.  Категориальная путаница  понятий тоталитарного, целого и единого не должна мешать раскрытию смысла, выраженного в иерархии русских ценностей на всех уровнях. Это и всечеловечность, боление за всех, по Достоевскому, и уживчивость, по Солоневичу.

Когда говорят «соборность», то подразумевают не просто объединение людей, и не просто свободное объединение ради какой-то цели. Ведь объединяются в шайку и преступники нередко ради ограбления, и футболисты ради того, чтобы выиграть игру. Речь идет о свободном объединении и согласии людей ради высших  ценностей любви, истины, красоты. При этом объединении действует закон «неслиянно и нераздельно», т.е. личности остаются сами собой, не сливаются друг с другом, они свободны в своей воле, выборе и поступках, но единый настрой не позволяет их разделить на отдельные составляющие. П.Флоренский  дал хороший образ для соборности – когда люди, внешне объединившись, преследуют свои цели, и каждый выводит свою мелодию, то это какофония, а не соборность; когда люди, объединившись в симфонический оркестр, исполняют каждый свою партию согласно партитуре, то это симфония, но не соборность, ибо нет свободы оркестрантов. Иному участнику оркестра за весь концерт надо в тарелки стукнуть два-три раза, и если вынуть его из оркестра, то музыка его бессмысленна вне целого. Это механический порядок. Соборность – это русский хор, где каждый ведет свою мелодию, но чувствуя других и сливаясь с ними душой в одном порыве, творит одну общую мелодию. Эта гармония русского хора и есть соборность. Соборность, как органическое жизненное единство, как живое целое содержит в себе идею всеобщей солидарности человечества, всеобщей ответственности всех перед всеми, общей вины всех и каждого.

Величайшая и глубочайшая ответственность друг за друга, бескорыстная преданность общему делу, сказывается практически во всех сферах жизнедеятельности русского человека. Этим живет и сельская община, действенная и практическая школа общегосударственного патриотизма, и монастырь, и городская артель, и военные соединения, «объединенные в батальоны массы русских почти невозможно разорвать; чем серьезнее опасность, тем плотнее смыкаются они в единое компактное целое». (Маркс К. , Энгельс Ф. Собр. соч. т. 22, - С. 403.) Именно эта черта позволяла преодолевать невероятные трудности и испытания, с лихвой выпавшие на долю русского народа,

В само понятие соборного общения органически входит представление об общественном согласии, сотрудничестве и гармонии. Естественно, что частная собственность – как своеобразное качество жизни, начало обособляющее и разделяющее, противоположно идее соборности. Экономическая жизнь, основанная на принципе частной собственности – капитализм «есть организованный эгоизм, который сознательно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства высшим началам нравственности и религии; он есть служение маммону, маммонизм…». (Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск. 1991, - С. 225.) Частная собственность, не только не «является условием свободы, как это признано на Западе, но прямо порабощает человека вещественным началам мира. Процесс самоутверждения, связанный с приобретением материального богатства, есть в то же время процесс саморастраты, самораспыления и самоутраты личности, отдающей себя во власть вещей. Чем ничтожнее твое бытие, тем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденность жизни… Всю ту долю жизни и человечности, которую отнимает у тебя политэконом, он возмещает тебе в виде денег и богатства». Это изречение Маркса вполне перекликается с высказыванием известного русского богослова Вл.Лосского: «Личность, утверждающая себя как индивид и заключающая себя в пределах своей частной природы, не может в полноте себя осуществлять – она оскудевает. Но отказываясь от своего содержимого, свободно отдавая его, переставая существовать для себя самой, личность полностью выражает себя в единой природе всех. Отказываясь от своей частной собственности, она бесконечно раскрывается и обогащается всем тем, что принадлежит всем». (Лосский. Условия абсолютного добра. - М. , 1991.)

У русского нет уверенности в том, что его собственность свята (в отличие от европейца, добропорядочный бюргер не способен бросить своего имущества, не сожжет дом, не пожертвует всей собственностью, если это необходимо в ходе военных действий подобно русским людям практически всех слоев общества), что пользование жизненными благами оправдано и что оно может быть согласовано с совершенною жизнью». (Кологривов В. И. Очерки по истории русской святости. Брюссель. 1961, - С. 8.)

Напротив, всякая деятельность, направленная на обогащение, сопровождается чувством неправоты и стыда. Состояние богатства достигается обманом, хитростью, преступлением, всегда коренится в какой-либо несправедливости, а потому воспринимается как грех, как наказание. Отсюда типично русское явление – полностью потратить накопленное состояние на  милостыню и социальное служение (строительство храмов, больниц, школ, музеев и т. п.), раздарить все до последней копейки и пойти спасать свою грешную душу.

Роздал Влас свое именье
Сам остался бос и гол
И сбирать на построенье
Храма божьего пошел.

Конечно, все это еще не означает, что русская действительность не знала самого института частной собственности. Кулак и «мироед» – тоже одно из явлений русской жизни, но никогда ни кулак, ни мироед, ни вообще частный собственник не привлекали трудового человека, никогда не выступали в качестве желанного примера, а порой открыто вызывали сложное чувство неприязни, сожаления и отвращения. Потому всякие попытки введения в России европейской системы парцеллярного раздела земель и частной собственности на землю полностью проваливались и обыкновенно заканчивались или убийством новоявленных «буржуев» или поджогами их домов и имений.

Западные критики постоянно видят в социальном, а значит, соборном русском начале цепи, сдерживающие развитие личности. Думается, что все воспитание человека прямо зависит от того, как много воспринятого от других людей человеческого он сделает своим – это и речь, и поступки, и чувства. Никогда дети, воспитанные волками, не становятся полноценными людьми. Если же человеку предоставлена свободная воля, то социализация проходит таким образом, что в нем  в высшей степени сильно развивается личностное начало. Это и есть русский путь. Не случайно, от Ю.Крижанича до В.Шульгина, Н.Лосского и любого, видящего нынешнее неустроение, всеми отмечается, что «вследствие свободного искания правды и смелой критики ценностей, русским людям трудно столковаться друг с другом для общего дела. Шутники говорят, что когда трое русских заспорят о каком-либо вопросе, в результате окажется даже и не три, а четыре мнения, потому что кто-либо из участников спора будет колебаться между двумя мнениями». (Лосский. Условия абсолютного добра. - М. , 1991.)

И русская литература, и философия, и война рассматривались в России как общественное служение, долг перед людьми бывшими, живущими и будущими. Самопожертвование в бою – наиболее наглядное проявление подвига как выражения личной воли.

* * *

Для заключительной оценки русского народа вспомним черты характера, описанные выше. Основное свойство русского народа есть его религиозность и связанное с нею искание абсолютного добра Царства Божия и смысла жизни, снижающееся при утрате религии на степень стремления к социальной справедливости в земной жизни. У высших слоев русского общества религиозность проявлялась в следующем: князья перед смертью постригались в «иноки и схиму», пытались замолить свои злые дела покаянием и благодеянием; в ХVIII веке развилась деятельность масонов, пытавшихся углубить понимание христианства; в ХIХ – веке религиозность выразилась в литературе в искании абсолютного добра и истины смысла жизни. У русских крестьян религиозность проявлялась в паломничестве, в увещевании на чудо, в оберегании священного. Многие ученые-исследователи данной проблемы доказали, что христианство попало на Руси на благоприятную почву, но здесь оно приобрело свою специфику, свое понимание. Русский народ своеобразно принял Христа в свое сердце, как идеального человеколюбца и как некоего чудотворца. Христианство призывало к милосердию и покаянию и русский народ принял этот призыв. Его характеризовали как смиренный, трудовой, кроткий, терпеливый. Действительно эти качества присущи русским, но они проявлялись лишь в отношении к религии и государству. В остальном русский народ нельзя было назвать ни кротким , ни смиренным. Русский человек не терпел покушения на свою личную свободу. Русский, делая что-то по указке, предпочитал считать, что делает это только потому, что согласен с этим и потому что, то что он делает необходимо для другого. Этим он как бы осознавал свою значимость, но стоило намекнуть русскому что он ничто, как тут же бунт. Русским свойственно мнение того, что государство вольно решать судьбу человека, но это тоже своеобразное выражение свободы – русский сам выбрал это государство, изъявив свою волю (призвание варягов для образования государства). Русские свободны в выборе условностей, правила имеющее большое значение на Западе для них не имеют большой ценности, для них священны только действительные «святыни». Отсюда и безалаберное отношение к частной собственности и к богатству (владение означает принадлежность чему-то, в богатстве задыхается духовная свобода). Свобода духа русского народа нашло отражение в искании абсолютного добра, к существованию разнообразных и противоположных друг другу свойств и способов поведения русских. Можно открыть противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность; эсхатологически мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт.

Наконец о третьем, качестве русского народа – о доброте. Прежде всего доброта русского выражается в отсутствии злопамятности, жалостливости к несчастным, в «жизни по сердцу». Все эти качества русских (доброта, религиозность, свободолюбие) переплелись с друг другом, то есть повлияли друг на друга, одно повлекло другое, дало особенные качества третьему. Так, например, доброта русских дала привиться христианству, так же как и христианство в сильной степени повлияло на особенное милосердие русских.

О проблемных чертах русского менталитета

В первую очередь следует сказать о решительном возвышении милосердия над справедливостью. Если на Западе человек будет отстаивать свои права из принципа, то названная особенность русского типа нравственности делает русского очень инертным и снисходительным, всепрощающим даже тогда, когда активных действий требует насущная необходимость, просто инстинкт самосохранения. Следующим качеством, отличающим нравственно-психологический тип русского человека, можно назвать его нелюбовь к формализму, в том числе к правовому. Русским свойственно импровизировать закон. В России формальные соглашения не любили купцы, которые, заключая договор о сделке, часто, что называется, били по рукам, доверяясь данному партнером слову, не любили и крестьяне, никогда не признававшие юридических правил поведения, а руководствовавшиеся в своей жизни обычаями и традициями.

Нелюбовь русских к формализму можно заметить уже даже по тому, как мы общаемся. В России принято общение «по душам», т.е. простота и правдивость в разговоре с собеседником. Делиться личными переживаниями, иногда с первым встречным, это для нас норма. Отмечая такую особенность нашего поведения, европейцы говорят, что у них люди принципиально стараются держать дистанции между собой. Формализм ими блюдется как подстраховка в личной жизни.

Правовая культура – вопрос, на котором стоит остановиться чуть подробнее. В правовом сознании западного индивида живут убеждения, родственные его нравственному миру. Но это не значит, что развитое правовое сознание является само по себе критерием высокой нравственности. К нравственным этическим принципам, способствующим эффективному функционированию права, следует отнести приоритет справедливости над милосердием и эгоистическое самопринуждение. Нравственное содержание наличествует в людях в разной степени. Справедливость выше милосердия, но не всегда превыше всего. Когда мы говорим о правовой этике, речь должна идти о том, что именно из нравственных качеств преобладает в человеке. Так, приоритет справедливости над милосердием, а не наоборот, будет отвечать такому правовому принципу, как равномерное воздаяние за содеянное. Правовые нормы, призванные защищать прежде всего личный интерес, при условии определенного его ограничения, совпадают с такой этической нормой, как эгоистическое самопринуждение. Не прогресс нравственности привел людей на Западе к правовому строю, но последний удерживает их от нравственного регресса.

Западный человек может нарушить закон, но, во всяком случае, его менталитет делает его более иммунизированным от такого желания, чем русского. Русский же поступает согласно правовым требованиям только для того, чтобы избежать неприятностей, поскольку его нравственные мотивы, как правило, выходят за рамки формального права. При этом существует одна опасность. Если в обществе процветает правовой скептицизм при отсутствии этического эквивалента, тогда общество деградирует в нравственном отношении. В Японии таким эквивалентом являются так называемые гири, т.е. традиции и обычаи. В Корее это буддийская этика. В Китае – конфуцианская культура с ее принципом внешней целесообразности. В России такой замены нет. Православная этика решительно утверждает милосердие и любовь, всепрощение как принципы межличностных и общественных отношений. Но любое гражданское общество предполагает своим основанием социальную справедливость, а не любовь и сострадание. Правовая система развитых правовых государств имеет свое основание в сознании живущих там людей. Это люди, которые все оценивают исходя из своих личных интересов. Эгоизм в этом мире есть норма жизни, но эгоизм облагороженный или, по выражению Маркса, сдержанный. Он находит поддержку в юридическом праве, призванном прежде всего охранять круг личных интересов граждан. В России всегда существовал примат общего над личным как один из критериев русского типа нравственности, русской духовности. Уродливые формы, которые принимает сегодня индивидуализм в России, показывают, что его нет в традициях русской культуры.

Торжество принципа внешней целесообразности в западной культуре чрезвычайно плодотворно сказалось на практической стороне жизни. Достижение какого-либо результата должно быть максимально облагорожено, как и сам результат. Так, например, еще средневековый мастер тратил время и силы на то, чтобы изготовить искусное клеймо на внутренней части замка, которое, как он знал, никто не увидит. Существующие сегодня в России немецкие поселки снабжены водопроводом усилиями самих поселенцев. Важно не просто получать воду, но делать это максимально удобно. Русские в соседних поселках, презрев такое удобство, будут носить воду на руках с помощью ведер. Они понимают, конечно, что и как можно сделать, чтобы облегчить свой труд, но русским несвойственно прилагать специальные дополнительные усилия ради того, чтобы избавить себя от внешних неудобств, которые в их представлении, в общем, терпимы. Внешние бытовые неудобства, встречающиеся сплошь и рядом в России, есть не результат случайных обстоятельств, а результат специфики русской культуры.

Можно утверждать, что благоприятные условия какой-либо деятельности не являются для русских ее атрибутами. Потому русский будет эффективно работать в таких условиях, в которых европеец работать с таким же результатом не сможет. Полуголодные русские рабочие в годы Великой Отечественной войны работали за станками зимой под открытым небом, перевыполняя норму. И сегодня, в мирных условиях, русские люди работают за плату, которая едва позволяет им не голодать. Значение такой особенности русской ментальности для экстремальных ситуаций переоценить нельзя.

Когда мы говорим о духовных традициях какого-то народа, то имеем в виду те убеждения людей, которые освящены в их сознании, укоренены в их нравственно-психологическом укладе. Что-то здесь является высшей точкой всех помыслов и желаний народа. Это некий идеал, который в отношении русского народа можно сформулировать примерно так: если жить хорошо, то жить хорошо всем. У американца его идеальное стремление может быть выражено следующим образом: жить так, как я хочу. Американская эгоистичная идея получает ограничение в таком мироустройстве, как демократическое правовое государство, обеспечивающее сохранение примата личного интереса любого из граждан над интересом общественным, но не дающее вылиться личному эгоизму в нарушение прав других. Это и есть собственно культурный подход, когда ограничивается, облагораживается естественное и некрасивое. Русская идея, которая прекрасна сама по себе, привела к деспотизму. Этика любви и милосердия не может возвышаться над этикой закона в человеческом обществе. Если политическая власть ставит перед собой цель реализации абсолютных, ничем не ограниченных ценностей, тогда и принуждение становится неограниченным, поскольку не закон, а такие ценности превыше всего. Конечно, при деспотизме любовь и милосердие становятся совершенно отвлеченными понятиями.

Сегодня мы освободили себя от идеологического насилия, отринув, казалось бы, идею, которая помогала такому насилию осуществляться, но в нас не рождается иное достойное содержание. Мы продолжаем мечтать о государстве, которое само по себе будет заботиться о людях, которое можно будет любить и уважать. В русских простых людях нет понимания того, что государство не может быть справедливым без контроля со стороны самих граждан, без наличия гражданского общества, способного поставить перед государством свою волю как закон. Вообще русскому тяжело основать свое благополучие на справедливости. Русским нужна, прежде всего, не социальная справедливость, а полюбовное идеальное соглашение. Если русского поставить в ситуацию, которая даст ему возможность почувствовать себя судьей, и он будет волен наказать по справедливости или простить, то скорее всего он простит.

Нередко можно встретиться с мнением, будто бы русский менталитет – это тормоз для развития капитализма в России. Как о проблемных чертах часто говорят о русской мечтательности и созерцательности, лени и уравнительном идеале, хамстве, склонности к халяве.

Обратимся к детальному рассмотрению лишь двух черт из вышеупомянутого списка: хамства и халявы, с которыми всем нам не раз приходилось сталкиваться.

Хамство

В толковых словарях слову «хам» можно найти, как минимум, два значения. Первое из них передает нам процесс жадного поглощения, поедания. Люди говорят: «хамкать», «похамать». Второе, в современном смысле, означает «грубиян». А раньше хамом называли слугу, крепостного мужика. Хам – это «грубый, наглый человек» (Ожегов), хам – «лакей, холоп, неуч» (Даль). Хамство в любом виде одинаково и суть его одна – неуважение к тем, кто чувствует и мыслит по-другому. Недобрая насмешка, злой стеб, язвительный подкол. Как ни назови – смысл этих действий один – хамство.

По библейской легенде, Хам – это имя одного из сыновей Ноя. Однажды сошедший после всемирного  Потопа на землю со своими женами и сыновьями Ной, среди прочих дел, насадил виноградник. Он не рассчитал дозу виноградного вина и уснул нагишом в своём шатре. Его сын Хам, увидев эту неприглядную картину, честно рассказал об увиденном своим братьям Симу, Иафету. Те же, глубоко чтя отца, взяли одежды, взгромоздили их на спины, и, пятясь задом, приблизились к отцу и накрыли его. Когда Ной проспался, стыдливые братья рассказали о поступке Хама, и отец пообещал тому, что его четвертый сын (Ханаан) будет отдан в рабство. Хам не стал оспаривать решения отца, лишь молча удалился.

Что объективно мы видим здесь: Хам повел себя совершенно естественно и спонтанно, увидев необычную картину, он рассказал о ней братьям. Почему то он не сообразил самостоятельно прикрыть отца чем-нибудь от позора. Но несмотря ни на что, Хам вел себя естественным, даже животным способом, явно пренебрегая иерархией и социальными нормами. Поплатился он за это существенно – ведь четверть его потомства была отдана в рабство.

Юрий Лотман определял термин «интеллигентность» как антоним слову «хамство». Хамство – самый примитивный способ выражения чувств словами. Но именно простота и доступность исполнения делает его популярным средством общения в морально и интеллектуально недоразвитой среде».

Хамство как ответная реакция на оскорбление свидетельствует о слабости характера; хамство как привычная манера поведения – о духовной бедности; хамство с целью оскорбления и унижения – о моральном изъяне.

Обычно выделяют следующие причины хамства.

1. Хамство как рабство. Хамство цветет в условиях безответственности. По этой причине хамство значительно чаще встречается либо среди слуг и рабов, переложивших всю ответственность на своих хозяев, либо среди неподконтрольного никому начальства.

Пользователь сети, спрятавшись за экранам компьютера; бесконтрольный и никому неподвластный владелец полуподпольной фирмы; чиновник, решения которого невозможно оспорить; милиционер, охраняющий вельможную персону, – все они чувствуют безответственность, и потому хамят чаще, наглее и изощреннее.

Поскольку агрессия и агрессивность всегда присутствуют в хамском поведении, то хамством могут быть названы агрессивные действия человека, чувствующего свою безнаказанность и (или) анонимность.

Агрессия, как составляющая хамства, процветает именно в условиях безответственности, которую дает власть или анонимность. Попробуйте у хамящего чиновника уточнить его фамилию, должность и номер телефона вышестоящего начальства. Посмотрите, как измениться его поведения. Он либо всеми силами будет пытаться сохранить свою анонимность, либо попробует сложить с себя всякую ответственность, и тем и другим подчеркивая свое рабское положение.

2. Хамство как животный автоматизм. «Культурное» поведение требует от людей намного больших усилий, чем автоматическое животное реагирование. В мире животных существует несколько способов справиться с трудностями. Сильные и уверенные в своей неуязвимости звери используют агрессию, стремятся разрушить организм партнера, уничтожить его. Слабые и трусливые применяют бегство и совершенствуются в умении прятаться и маскироваться. Особо хитрые цепенеют и притворяются мертвыми. Некоторые всеми возможными способами стараются вызвать к себе отвращение, сделать так, чтобы приближаться к ним было противно.

Названные способы самозащиты присущи всем живым существам, имеют очень древнюю историю и поэтому срабатывают у человека первыми, не требуют особых усилий и не предполагают высокого уровня культуры. Спокойная же и конструктивная коммуникация требует специальных навыков, которым некоторые люди просто не обучены.

Многие люди скатываются на животный уровень реагирования и в силу психологических, эмоциональных проблем. Агрессия дает таким людям иллюзию самоутверждения, бегство – иллюзию защищенности.

3. Хамство как протест против рабства. Агрессивная демонстрация силы, переодевание в камуфляж и навязчивое подчеркивание своего статуса, власти и силы можно также рассматривать как желание избавиться от рабства, приобретающее хамские и болезненные формы.

Иллюзия того, что в мире все устроено по принципу «выиграл или проиграл», что победить можно только за счет другого человека, унизив или обокрав его, заставляет человека быть агрессивным, скатываясь на животные способы улаживания проблем, которые изначально имеют социальный, человеческий характер.

Расцвет хамства может служить некоторым указанием на то, что если человек лишен возможности лично проявить себя в своих личных достижениях, отмечаемых и признаваемых обществом, то он стремиться выделится за счет унижения окружающих, злоупотребляет любой властью, используя ее для унижения или уничтожения окружающих.

4. Самоутверждение. Некоторые хамят для того, чтобы самоутвердиться: унижая другого, они возвышаются сами, особенно если жертва не может адекватно ответить, потому что зависит от хама или боится его. Такого рода хамы встречаются среди тех, кто обладает пусть даже самой ничтожной властью. Зачастую они чувствуют, что могут безнаказанно срывать злость на зависящих от них сотрудниках, клиентах и посетителях.

Хамство создает иллюзию силы и превосходства только у тех, кто хамит. Ничего так не задевает хама, как игнорирование, а любая перепалка с ним только укрепляет в нем чувство превосходства. Хам наслаждается ответным хамством так же, как садист наслаждается проклятиями жертвы.

5. Потребность быть замеченным другими. Если хамство характерная для человека черта, то причины, скорее всего, спрятаны в его детстве. Ребенку важно, чтобы родители обращали на него внимание, любили его. Если же родители заняты своими проблемами и не хвалят ребенка, мало его замечают, он начинает вести себя плохо, грубить – это отчаянная попытка хоть как-то обратить на себя внимание. Если нельзя добиться любви, можно добиться ненависти, главное – не равнодушия. Вырастая, человек продолжает использовать этот способ привлечения внимания к себе как основной, потому что нежные чувства к себе он принимать не привык. Обычно такие люди очень одиноки, и своим поведением они лишают себя шанса получить любовь, которой, в глубине души, так ждут.

6. Хамство пожилых людей вызвано внутриличностным конфликтом. Допустим, вы планируете в будущем достигнуть каких-то определенных успехов, а этого не происходит. Если процесс разочарования протекает конструктивным образом, то человек может сделать какие-то выводы, выправить мнение о себе и других и продолжать жить правильно. Но если процесс протекает деструктивным образом, то появляются злость, агрессия, хамское поведение, и, прежде всего, по отношению к более успешным ровесникам или людям младшего возраста, у которых еще есть шанс поймать удачу. Также стоит отметить и возрастающую эмоциональную чувствительность многих стариков. Они острее реагируют на какие-то замечания, поступки, проявления несправедливости. В частности, их очень задевает вопрос их авторитета.

Хамство как индивидуальная проблема встречается повсеместно, но только в некоторых обществах она доходит до уровня социальной проблемы. Последнее относится к странам, где слабо развиты государственные и общественные механизмы защиты личности, что ведет к безнаказанности хамов.

Если в семье и обществе не воспитывается должным образом чувство собственного достоинства и уважение к чести и достоинству других людей, хамство процветает махровым цветом. Хамство – симптом асоциальной личности и диагноз болезни общества.

В России хамство распространено достаточно широко: от прокуренных электричек, до кремлевских кабинетов. С этим вряд ли кто-то будет спорить. Хамство связывают и с социалистическим наследием, и с недостатком образовательного уровня, и со слабостью правовой базы.

Но так ли уж хамовит русский народ по сравнению с другими нациями? Чтобы ответить на этот вопрос, прежде всего необходимо объективное сравнение русских с другими нациями: американцами, французами, немцами, китайцами, японцами и т.д. Причем сравнение необходимо делать обязательно с дифференциацией по социальным слоям. Например, высший класс американского общества надо сравнивать с российской элитой. Нельзя сравнивать американских фермеров со служащими российских городов, а калифорнийских пенсионеров с кубанскими казаками и т.п.

То, что принято открыто говорить о российском хамстве, еще не свидетельствует о чрезмерности этого явления в России по сравнению с уровнем хамства в других странах. Если немцы не публикуют в массовом порядке факты хамского поведения своих сограждан, еще не означает, что в Германии с хамством все обстоит благополучно.

Иными словами, тот факт, что русские не стесняются открыто говорить о своих проблемах не является свидетельством угрожающего уровня этих проблем в России.

В Америке полно алкоголиков, но свое пьянство сами американцы предпочитают не афишировать. Точно также у американцев не принято афишировать факты грубого, нетактичного, хамского поведения. В Америке вы не прочитаете в газетах об угонах автомобилей, квартирных кражах, воровстве со складов. И тем не менее, эти факты имеют место быть, и в достаточно массовых масштабах. Поезжайте в Америку, поживите там несколько лет – и вы обязательно столкнетесь с множеством социальных проблем, о которых даже и не могли предполагать.

За фасадом празднично-туристической жизни любой страны скрывается нищета, порок, бездуховность, серость, преступность. Конечно, в каждой стране у этих проблем своя специфика. В Европе, например, убожество не бросается в глаза так, как в Америке. За внешней чистотой и благопристойностью европейской жизни туристу не дано увидеть того напряжения, в котором живут обыватели ЕЭС. В Америке же в непосредственной близости от благополучных кварталов располагаются зоны нищенского обитания афро-американцев, куда лучше не заходить даже днем. Многочисленные иммигранты из стран Латинской Америки трудятся в США на неквалифицированных работах за мизерную плату, и их жизнь трудно назвать благополучной. Конечно же, ни о какой благопристойности поведения здесь говорить не приходится.

Халява

Халява (также шара; с древнегреч. «халява» переводится как «проститутка», также в переводе с арабского – сласти) – вещь, на которую клюют лохи, позабывшие поговорку про бесплатный сыр. Для забывчивых напоминаем полную версию поговорки – «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и то только для второй мышки».

История этого термина мутна и неясна. Основная теория все же утверждает что «халявой» назывался пузырь расплавленного стекла на стеклодувной трубке, который при последующем разрезании превращался в лист, и работа по его выделке – «халявная» работа – считалась наиболее простой, примитивной и нетрудной во всем стеклодувном деле, знай макай в печь за новой порцией стекла да дуй.

Прямо противоположная версия, наоборот, утверждает, что работа считалась очень тяжелой, потому что дули ртом, и легкие надо было иметь как компрессор, да и тяжелую трубку с «банкой» удержать тоже было непросто. Поэтому стеклодувам перед процессом нормально так наливали, причем бесплатно; так появилось выражение «выпить на халяву».

Еще одна версия основывается на том, что еврейское слово «халяв» означает молоко, которое еврейские цари бесплатно раздавали по праздникам всем страждущим. Кроме того, есть мнение, что в синагогах в Израиле молоко раздают бесплатно, и иммигранты из этой страны начали ходить в синагогу ради «халявы», несмотря на то, что ни разу не являются ни верующими, ни, собственно, евреями.

И еще одна версия с молоком – евреи не должны работать в субботу, а коров в их хозяйстве доить таки надо было, вот гои приходили и доили, и «халяв» забирали себе на халяву.

Также известно, что в стародавние времена «халявами» называли шлюх: «Не исключено, что слово «халява» и близкие ему по созвучию имели место в различных языках, и вполне естественно, что означали эти слова совсем не родственные понятия. На самом деле для расового славянина слово «халява» означает голенище сапога. У южноукраинских казаков существовал т.н. «захалявный нож» – тонкий острый клиновидный нож, прячущийся за голенищем сапога у икроножной мышцы. Этот нож использовался для внезапного нанесения колющего ранения противнику при рукопашной схватке или борьбе – эдакий аналог рыцарского стилета».

Халява – в сапожном деле голенище сапога, а заготовка для него – и квадрат из кожи. Изготовление таких заготовок было делом легким и необременительным. Отсюда – «халявная работа», «халявщик», позже упростилось до «халява».

На пьянках и праздниках особо хитрые личности умудрялись ныкать за голенище сапогов закусь, чтобы подхарчиться потом «на халяву».

Бытует мнение, что русский человек невыносимо любит халяву. О русской халяве много написано. Приведем далее наиболее характерные рассуждения на этот счет.

«Русская халява» – это в принципе отдельная часть головного мозга. Мысль получить что-то бесплатно или без труда сидит крепко между полушариями и быстро выскакивает при первой возможности. Вероятно, все это от наших сказок про скатерть-самобранку, золотую рыбку, печь, которая сама движется и т.п. Сказки про труд у нас как-то не пользуются популярностью.

Где бы ни появился пытливый русский человек, он инстинктивно, даже рефлекторно ищет вокруг себя халяву. Она как Пушкин – наше все. Но мы, русские люди, халяву как принцип в упор не видим, отказываемся ее понимать и осмысливать. Пусть другие обдумывают этот феномен – а мы попользуемся. На халяву!

Слово «халява» русским переводить не надо, на другие языки слово переводится с трудом и с большими неточностями. Халява – это легкая добыча, то, что досталось даром, без труда, без усилий, бесплатно, случайно, по стечению обстоятельств. Для этого всего мы найдем слова в других европейских языках, но у русской халявы есть уникальное качество, описать которое европейские языки бессильны. В русском мире халява понимается как нечто объективно существующее, несмотря на свое якобы случайное появление, халява есть некое вселенское благо, которое можно и нужно искать, и оно обязательно найдется.

Халява как принцип, как философия жизни покрывает значительную часть русского сознания, особенно коллективного бессознательного. Заберите у русских халяву, и многим из них станет скучно и грустно.

Хотя слово в современном русском языке окрашено, скорее, отрицательно, халява как философская категория, как принцип жизни, не хороша и не плоха. Халява она и есть халява.

В русском мире она была, есть и будет, потому что на огромных необжитых и ненаселенных пространствах России инстинктивное поведение стихийного завоевателя помогает выживанию больше, чем прославленное протестантское трудолюбие. Кроме того, в России обязательно что-то где-то плохо лежит. Или вообще все лежит плохо.

Русские верят в халяву, потому что халява была и есть реальность русской жизни. Для многих русских не просто реальность – а смысл существования.

У нас халява прописана в законах. Что такое халява с точки зрения социолога? Люди распределены по клеточкам сословной системы, каждой клеточке что-то положено. Если мне перепадает в одной клеточке что-то, полагающееся в другой клеточке, то это халява. Если я сумел урвать от генеральского пайка, будучи лейтенантом, тогда я получил халяву.

Идея халявы возникает там, где уже есть государство. Там, где нет государства, там ты сам по себе, если ты от начальства ушел. Чем была интересна советская эпоха? Она сделала русского крестьянина, который бежал от государства, человеком государственным, таким патерналистским. Вот ему дадут все – школу, образование, медицину, только ходи голосуй, правильно поднимай руки. В этом смысле вся страна стала объектом халявы.

Россия не знала более халявного времени, чем стремительный переход от развитого социализма к еще более развитому капитализму, состоявшийся в последние двадцать лет. С развалом СССР началось время быстрых денег, которые многие называли деньгами легкими. Демократия в России принесла с собой торжество халявы для самых шустрых, рисковых и стайных. Большинству же русских от демократической халявы не обломилось ничего хорошего. Но знамением времени халява стала для всех, даже для самых бедных. Потому что свалившееся России на голову царство халявы неожиданно и конкретно доказало тезис гимна компартии «Интернационал», которому в советские времени не очень верили, хотя и пели стоя: «Кто был ничем, тот станет всем». Стал, и еще как стал! На халяву выросли новые скороспелые «элиты», которым сегодня предстоит решать вопросы не совсем халявные.

Россия сегодня все еще переживает кульминацию эпохи быстрых и больших денег, буйного обогащения «новых элит», но многих в России начинают терзать сомнения: халява кончится, а что потом?

«Потом инновации и развитие! Даже не потом, а вот буквально с завтрашнего дня!» – строго говорят сверху, но кто поверит в это, пока в Россию течет река нефтедолларов и газоевров...

Есть ли основания считать, что русские изменят свой менталитет добытчиков, ищущих легкой добычи, халявы? Станут, например, искусными торговцами. Научатся производить дешевые хорошие автомобили. Завалят Европу дешевым зерном. Похожий эпизод, кстати, уже был в истории России и не в последнюю очередь стал катализатором Первой мировой войны.

Нет, менталитет русских так быстро не меняется. Русская халява – вне морали. Так же как шведское трудолюбие или эскимосское пьянство. Это просто продукт развития цивилизации, качество, свойство. О котором, конечно, удобно и приятно морализировать.

Нет никакой нужды выискивать или выдумывать «национальную русскую идею». Она давно и хорошо всем известна и выражается словом «халява».

  • Что есть коррупция, как не желание получать большие деньги на халяву – за работу, которую ты и так должен делать, но соглашаешься делать только за взятку?
  • Что как не халявный заработок есть поборы ГАИшников, продающих полосатую палочку?
  • Что есть бизнес, как не желание платить рабочим нищенскую зарплату и получать прибыль от их труда почти что на халяву?
  • Что есть доблесть молодых (и не очень) людей, массово прыгающих через турникеты в метро, как не желание халявно потребить некоторую услугу и ничего не дать взамен?
  • Что как не получение халявы есть воровство продукции с предприятий «несунами»? Впрочем, тут халявщики с обеих сторон: предприятие получает труд на халяву, платя неадекватные копейки; работник на халяву тырит созданный продукт «в компенсацию».
  • Что как не халява есть бесплатное скачивание музыки, фильмов и книг из Сети? Причем, тут мы самооправдываемся «борьбой с жадностью медиамагнатов». Что не лишено зерна истины, но все же...
  • Кто из русских откажется на халяву тяпнуть водочки и освинеть? Ну и что, что свинья – зато даром!
  • И так во многом еще.

Из принципа халявы вытекают и принципы «обмануть – проявить предприимчивость», «бери что плохо лежит» (неуважение к частной собственности), «бросай окурки и обертки где попало – не моя территория», «моя хата с краю», «не царское это дело – в дерьме ковыряться», «место красит человека» и другие.

Нельзя сказать, что это чисто русские принципы. Ими пользуется население всей планеты. Но у нас они применяются в поистине массовых масштабах и прививаются с раннего детства.

В более обобщенной форме это формулируется так: «Не платить (по счетам)». Богатые не платят бедным за труд. Бедные не платят богатым за пользование их собственностью. В некотором роде это – оптимизация расходов (зачем платить, когда можно даром?). Но она входит в дурную привычку – не платить даже тогда, когда платить в состоянии. Мне все должны, я – никому ничего не должен. Брать, но не давать.

Этот принцип не является специфически «пролетарским», исходящим от тех, кто ничего не имеет. Он присущ и российским богатеям, вышедшим из всеобщей бывшей бедности. Он присущ и тем, кто никогда не жил при социализме – просто как месть неласковому миру, не приносящему дары на блюдечке. Homo homini lupus est (человек человеку волк), так сказать. А также – копия с поведения родителей и сверстников.

Есть и другие национальные идеи. Например, идея номер два – «все пох…». О ней мы даже и говорить не будем, пофигизм распространен в России широчайшим образом. Интересно, однако, что он странным образом сочетается с третьей национальной идеей – «быть первым».

Этот принцип – вовсе не то, что можно бы подумать, вроде первого в спортивных состязаниях или первого в научно-техническом соревновании с другими странами. Нет, это принцип близкий к «на халяву»: влезать во всех очередях первым, игнорируя тех, кто в очереди стоит; пристраиваться сбоку к голове очереди; в дверях прорываться первым, расталкивая всех локтями. Русский человек очень боится опоздать, он никак не может себе позволить прийти куда-то, где будет вторым или третьим. Поэтому он ломится всюду, где только можно, обгоняя вежливых жителей. Это означает, что он абсолютно не уважает тех, кто стоит и ждет в очередях. А раз не уважает никого – то и себя тем более. Русский не умеет и не хочет ждать. Странным образом его пофигизм (долготерпение) в крупном масштабе смешан с абсолютной нетерпеливостью в мелочах.

О любви русского человека к халяве рассказывают множество разных историй. Вот одна из них.

Было это за рубежами нашей Родины в одной немецкоговорящей стране победившего социализма. Перед тремя весьма достойными офицерами стояла нетривиальная задача: при неимении валютных запасов вволю накушаться водки. К сожалению, в наличии имелась только одна бутылка – этого было явно мало. Спокойно! Это же были зубры тактики, профессионалы творческого подхода к решению поставленных задач, асы нешаблонных приемов и методов. Срочно был приготовлен муляж: в бутылку от водки налита вода и аккуратно закрыта штатной крышечкой. Халявщики зашли в людное питейное заведение, выбрали центральный столик и шумно привлекли к себе внимание публики. Насобирав мелочь по всем карманам, друзья заказали закуску – соленые сушки. Теперь внимание! На виду у всех комбинаторы разлили и залпом выпили по стакану воды, при этом, артистично крякая и морщась, бережно занюхали сушкой (одной). Тактичные немцы восхищенно смотрели на этих непонятных, но таких могучих военных русских. Затем была разлита подлинная бутылка водки. Дабы уверить худосочных иностранцев в широте и размахе непонятной русской души, от соседнего столика пригласили попавшегося под руку «Ганса», щедро ему плеснули. Весь ресторанчик замер в священном трепете. К своему позору, тощий «Ганс» не смог осилить стакан этого исконно русского напитка. Да где ему, шклявой немчуре-то. Русские богатыри проделали этот трюк в один большой и дружный глоток. От соседнего иностранного столика тут же перекочевала бутылка шнапса с предложением на коверканном русском языке проделать этот фокус на бис! Все, пошла халява, покатила!

Вот так сами русские отзываются о чертах своего национального характера. Несомненно, надо обладать немалой силой духа, чтобы столь беззастенчиво высказываться о собственных проблемах.

А может быть дело в том, что русская халява по сравнению с заокеанскими трюками столь безобидна, что над ней не грех и посмеяться? Американская халява  – экспорт демократии в слаборазвитые страны взамен природным ресурсам – это одна из главных составляющих государственной внешней политики США. Поэтому никакая критика здесь не уместна. Да и само слово «халява» в данном контексте американцам будет непонятно – ведь речь идет о национальном благосостоянии нации.

Однако халява, действительно может выходить на уровень геополитических интересов. Только в этом случае она имеет другие названия – колонизация, оккупация. Оказывается халява может также представлять собой экономическую модель.

Говорят, что Россия – богатая страна, и ее несметные богатства – причина казнокрадства, безалаберности и бесхозяйственности русского народа. Русским нет нужды экономить, они могут жить на широкую ногу без боязни за свое будущее. Поэтому в России возможны «непрофессиональные» правители, разворовывающие страну олигархи и другие эксперименты над природными и людскими ресурсами. Никто особенно не обеспокоен, каким путем идет Россия. Главное – это сохранять государственный контроль над ресурсами. В этом и состоит основа российской государственности сегодня.

Если американцы озабочены привлечением разнообразных ресурсов в страну и тем самым преумножают свое благосостояние, то русские заняты исключительно экспортом природных богатств своих земель, чтобы всем миром «на халяву» проживать свою жизнь.

Говорят, в России много бездельников, тунеядцев, проходимцев. Как же им не быть, если государственная политика всецело построена на «паразитировании» за счет экспорта нефти и газа?! Вот здесь и зарыт корень современной русской халявы в масштабах всего государства. Получается, халяву можно возвести в ранг официальной доктрины. Об этом все сейчас говорят, но, по сути, никого по-настоящему не беспокоит состояние дел в России. Круговой порукой охвачены абсолютно все граждане страны от мала до велика. Одни «спустя рукава» учатся в школе или институте, другие делают некачественные автомобили, третьи занимаются неэффективным предпринимательством, четвертые получают пенсию. Государственные чиновники неусыпно следят за тем, чтобы каждый знал свое место в этой системе распределения доходов от продажи ресурсов.

Никому просто не нужно то, что ты производишь своими руками или головой. Стране не нужны инновации, инженерные решения, научные открытия. Никакого нет проку развивать отрасли народного хозяйства – от них лишь одна головная боль. Зачем все это, если и так экономика страны является прибыльной, и главная задача состоит в «умелом» распределении доходов между населением страны так, чтобы не эскалировать социальную напряженность.

Никакой коррупции в стране нет и в помине. Если хочешь подняться по социальной лестнице, прояви должное уважение к людям, поддерживающим функционирование системы распределения. Так действует любая иерархия. Все подчинено ее сохранению, ибо в противном случае может разрушиться сама государственность.

Итак, все силы российской государственной машины будут направлены на сохранение status quo. Никаких резких колебаний государственная власть делать не будет, потому что она на это не в состоянии. И не только потому, что в ее составе нет истинных лидеров, а в большей степени по причине невозможности противостоять социальной инерции.

Плохо это или хорошо, что Россия является сырьевой страной – на этот вопрос никто ответить не сможет. Естественно, здесь имеются две противоположные точки зрения, два лагеря, которые противостоят друг другу. Одни считают, что ради будущего России необходимо развивать наукоемкие сферы экономики. Другие полагают, что при огромных запасах нефти и газа не следует заниматься копированием западных технологий – проще будет купить уже готовый продукт, как это, например, произошло с компьютерами и программным обеспечением. Конечно, как всегда истина лежит где-то по середине. Никогда не следует впадать в крайности. Но исторический опыт показывает, что без крайностей человек жить не может. А поэтому Россию ждут годы застоя до тех пор, пока не произойдет нечто экстраординарное. Таким нечто может быть открытие новых видов энергии, природные или социальные катастрофы.

 

 
У нас самодержавие значит, что в России все само собою держится.
Петр Вяземский
Можно благоговеть перед людьми, веровавшими в Россию, но не перед предметом их верования.
Василий Ключевский