Русский менталитет в объективе. Часть 1

11 Октября 2011

Русский менталитет – это больная тема, к которой обращаются, чтобы привлечь к себе внимание. В какой-то степени данная тема – это черный PR. Нет людей, у которых не было бы своего мнения на этот счет. Никого данная тема не оставляет равнодушным. Каждый считает себя вправе периодически высказываться по этому поводу. Высказывания же других людей мы всегда принимаем персонально. И если они не соответствуют нашим представлениям, то нещадно ругаем автора, что и делает последнего знаменитым.

Данная статья не содержит оригинальную точку зрения по вопросу русского менталитета. В ней лишь собраны представления наиболее компетентных людей по этой проблематике. Также рассматриваются некоторые высказываемые сегодня спорные оценки русской ментальности.

Импринтинг и менталитет

Импринтинг

Импринт (буквально от англ. imprint – запечатлевать, оставлять след) – это имеющий большое значение опыт или последовательность жизненных опытов прошлого, сформировавшие у человека убеждение или целую совокупность убеждений.

Импринт – это не просто какое-то травмирующее событие в вашей биографии. Это убеждение или формирующий личность опыт. Он не обязательно должен быть травматическим. Это то, что отражается в вашей личности.

Выдающийся нейролог ХХ века, гарвардский доктор психологии Тимоти Лири в «Семи языках Бога» отмечал, что импринты могут быть важным «позитивным» опытом, который привел к полезным убеждениям, или они могут травмировать, могут быть проблематичным опытом, который привел к ограничивающим убеждениям. Он установил, что при определенных условиях то, что было запечатлено в ранние переломные периоды, потом можно перепрограммировать или произвести Реимпринтинг (Т. Лири «Психоделический Опыт», «Психология Будущего»). Цель Реимпринтинга – расширить выбор способов мышления об импринте прошлого опыта. Этот выбор помогает вам изменить ваши убеждения о себе и об окружающем мире. Эти практически неизгладимые «впечатления» закладываются в моменты так называемой импринтной уязвимости. (Импринтная уязвимость – определенное состояние психики, в период которого может сформироваться импринт). Импринтинг происходит в конкретные отрезки жизни, т.е. строго лимитирован по времени. В эти периоды мозг становится особенно восприимчив к специфическим сигналам, ключевым стимулам окружающей среды.

В дальнейшем запечатленные образы играют ведущую роль в специфических поведенческих реакциях человека. Импринтирование, в отличие от кондиционирования (обуславливания, научения) (Кондиционирование – формирование, вырабатывание условных рефлексов; обуславливание, закрепляющее импринты активированного нервного контура), не требует многократного стимулирования мозга для запоминания «образца поведения», «биопрограммы». Если в период импринтной уязвимости не поступает ключевого стимула, то соответствующая биопрограмма не запускается либо запускается искаженно или не полностью.

Вот такое определение Импринтирования в этологии (наука о поведении животных) дает Данило Майнарди в своем труде «Рождение и импринтинг»: Импринтирование (досл. «впечатывание») – это бессознательное формирование конкретного впечатления (т.е. образа или символа с прилагающейся эмоциональной нагрузкой, которая может быть довольно объемной и сложной), которое оказывает решающее влияние на дальнейшие реакции личности, формирование ее ценностей и приоритетов и в конечном счете на ее поведение в целом. Обычно последствия импринтирования сохраняются на всю жизнь или на большую ее часть.

Импринтинг рассматривается как форма обретения устойчивых навыков, которые остаются неизменно запечатленными на протяжении всей жизни. Следовательно, главная функция импринтинга состоит в получении информации об окружающей среде и прочном закреплении полученных сведений. Эта форма обучения имеет явные отличия от других форм, которые предоставляют достаточную свободу приспособляемости к среде обитания в зависимости от переменчивости ее условий. Таким образом, импринтинг можно рассматривать как некую переходную форму от инстинкта к познанию и свободному выбору.

С помощью импринтинга мозга и научения сознание человека настраивается на оптимальное выживание в физическом мире. Тимоти Лири выделил семь типов импринтов (в дальнейшем идею этих импринтов подхватил и развил доктор Роберт Антон Уилсон).

Лири считает, что большим скачком в истории человеческого знания стало открытие последовательного импринтирования нервной системы и выявление следствий двухполушарной асимметрии коры головного мозга.

Человеческая нервная система последовательно проходит семь стадий эволюционного развития. На каждой стадии появляется новый контур нервной системы.

В теории Лири-Уилсона каждый контур связан с определенной стадией биологической или социальной эволюции; контурный импринт меняет характер взаимодействия индивидуума с окружающей средой. Как правило, такие импринты имеют не только поведенческие, но и соматические проявления и могут быть зарегистрированы физиологическими методами.

На каждой хронологической стадии принимается новый импринт [импринт – фиксация, или запечатление, определенной информации в памяти]. Каждый импринт определяет позитивный и негативный фокус для последующего кондиционирования [кондиционирование – формирование, вырабатывание условных рефлексов; обуславливание, закрепляющее импринты активированного нервного контура].

Вот эти семь контуров по Т. Лири:

Человеческая нервная система последовательно проходит семь стадий эволюционного развития. На каждой стадии появляется новый контур нервной системы. Вот эти семь контуров по Т. Лири:

  1. Биовыживательный контур, связанный с безопасностью в пространстве.
  2. Эмоционально-двигательный контур, связанный со сво­бодой в пространстве.
  3. Ментально-манипуляционный контур (логико-семантический контур), связанный с опери­рованием в пространстве.
  4. Сексуально-социальный контур (социополовой контур), связанный с родительским статусом и воспитанием детей.
  5. Контур наслаждения (нейросоматический контур), связанный с ощущением времени тела.
  6. Контур экстаза (нейроэлектрический контур), связанный с нейрологическим временем.
  7. Нейрогенетический контур, связанный с ощущением времени жизни вида.

 

Биовыживательный контур «Мы в безопасности»
Первый нервный контур появляется в течение «критического периода» первых дней после рождения. Биовыживательный контур отвечает за вегетативные жизненные процессы и ориентирован на получение внешнего удовлетворения. Биовыживательный импринт закрепляет понятия «безопасности» и «опасности» во внешнем мире. Первый нервный контур у человека воспроизводит первую филогенетическую стадию в эволюции вида, зачаточную нервную систему одноклеточных организмов, ориентированную на «приближение» или «избегание». Если материнская фигура импринтируется как опасность, все стимулы и раздражители, которые связываются с матерью (и другими людьми), воспринимаются как опасные. В результате возникает устойчивая способность или неспособность взаимодействовать с внешним миром.

По Лири, наиболее древним является биовыживательный контур, синхронный с возникновением жизни и приобретший современную форму у ранних млекопитающих. У человека первый контур импринтируется при рождении. Он сцеплен с продолговатым мозгом и отвечает за сосательный рефлекс и все функции организма, относящиеся к питанию. Биовыживательный контур инициирует в языке систему понятий, а в культуре систему ценностей, связанных с образом Матери.

Эмоционально-двигательный контур «Мы свободны»
Эмоционально- двигательный контур сцеплен с подкоркой головного мозга и возник вместе с древними приматами. Он импринтируется при овладении ходьбой, связан с низшими эмоциями (активная и пассивная агрессия) и поведенческими реакциями вида «подчинение-доминирование». Развитие этого контура определяет «место» индивидуума в иерархической структуре. Данный контур инициирует систему понятий, связанных с дисциплиной, государством, подчинением, территорией обитания.

В возрасте с первых недель до одного (трех) лет эмоционально-двигательный контур оказывает посреднические функции при развитии мышечной силы тела и освоении телом гравитации. Импринт движения, мобильности и эмоций возникает тогда, когда мышечное развитие ребенка позволяет ему ползать. Этот импринт фиксирует такое измерение во внешнем мире, как «выше меня» и «ниже меня». Все эмоции – это ни что иное, как варианты последующего эмоционального кондиционирования на двумерную координатную сетку с осями «приближение – избегание» и «выше – ниже».

С филогенетической точки зрения второй нервный контур эволюционировал в ранний палеозойский период (пятьсот миллионов лет назад), когда первые позвоночные и земноводные начали подниматься вдоль вертикали, преодолевая силу гравитации. Способность доминировать, передвигаться и демонстрировать превосходящую силу стала козырной картой выживания.

Таким образом, эмоциональный контур нервной системы человека – это механизм, который включается в работу в чрезвычайных ситуациях. Когда человек действует, руководствуясь эмоциями, он возвращается на самую примитивную фазу животной ярости или ужаса.

Эмоциональный контур работает при посредничестве симпатической, или аварийной, нервной системы, которая оттягивает энергию и сознание от вегетативной парасимпатической нервной системы и от высших контуров. Ощущение страха запускает в работу симпатическую нервную систему, которая интенсивно мобилизует защитное или агрессивное поведение. Люди, которым свойственно проявлять вспышки дикой ярости или же испытывать иррациональные страхи, «нересурсно» импринтированны.

Ментально-манипуляционный контур «Мы в порядке»
Данный контур локализуется в коре левого полушария и лобных долях головного мозга. Он инсталлируется, когда ребенок учится говорить, и определяет собственно разум - умение выстраивать логические (измеримые) связи между объектами. Этот контур выстраивает семантические конструкции, являющиеся базовыми для объективного познания мира.

В возрасте с (одного) трех до пяти лет ментально-манипуляционный контур оказывает посреднические функции при выполнении филигранных мышечных действий и отвечает за речь ребёнка. Это становится возможным при доминировании коры одного из полушарий головного мозга. Ловкость рук подразумевает преимущественное оперирование правой рукой и контроль со стороны коры левого полушария головного мозга. Мышление – это мысленный разговор, беззвучная речь, бесшумное открывание и перекрывание гортанной щели. Манипуляционный контур импринтируется в тот период, когда ребенок учится говорить и выполнять точные односторонние движения. Импринт третьего нервного контура в сочетании с импринтами первых двух контуров определяет трехмерную модель мышления и шесть способов познания мира:

1) улавливание раздражителей; 2) отторжение; 3) приятие; 4) копирование; 5) связывание; 6) разделение раздражителей.

Кора головного мозга с односторонним доминированием, управляющая ловкостью рук, появилась примерно два миллиона лет назад, когда человечество начало использовать каменные и костяные орудия труда. Этот период считается началом символьной деятельности.

Третий импринт определяет, какая сторона коры, какая рука и какой из шести типов познания мира станут преобладающими. Если окружение чем-то угрожает ребенку и ограничивает его свободу, а родительская модель мышления отвергается, у ребенка импринтируется и развивается недоверчивость, уклончивость и подражательность.

Социально-половой контур «Это хорошо»
Социополовой контур физиологически связан с таламусом и «новой корой» левого полушария. Он выстраивает систему взаимоотношений между индивидуумом и обществом через сексуальные запреты. На ранних этапах социальной эволюции импринт четвертого контура ограничивался индукцией племенных сексуальных «табу» и признанием факта существования определенных взаимозависимостей в обществе. Позднее человечество научилось рассматривать социополовой контур, как систему операций над всевозможными «логиками» третьего контура, «дисциплинами» второго и «инстинктивной моралью» первого. Будучи задан подобным образом, четвертый контур поддерживает высшие идеологические и религиозные учения.

Социально-половой контур служит посредником в биосоциальных видах деятельности, связанных с ухаживанием, брачными ритуалами, бракосочетанием, соитием, оргазмом. Импринт четвертого контура возникает в период полового созревания, когда в поведении, мышлении и эмоциях преобладает стремление испытать оргазм. Импринт четвертого контура в сочетании с импринтами и кондиционированными сетями трех первых контуров определяет четырехмерную модель взрослой личности. Импринт четвертого контура стимулируется эндокринным, мышечным и ментальным кондиционированием. После оргазма и оплодотворения этот импринт возвращает и вместе с тем привязывает тело к видам деятельности, которые связаны с витьем гнезда, ответственностью, выращиванием потомства, воспитанием, обучением, ведением хозяйства, взятием под покровительство и разнообразными социальными аспектами ухода за детьми, т. е. обеспечением и сохранением общественной среды, необходимой для выживания потомства.

Лишь первые четыре программы имеют непосредственное отношение к борьбе за выживание; в совокупности эти программы определяют модель личности взрослого человека (которая, по выражению д-ра Лири, представляет собой личиночную стадию эволюции человека), типичного биоробота, жестко зафиксированного в западне заданных рефлексов. Три другие программы, как считает Т. Лири, относятся к дальнейшей эволюции человеческого существа. Они связаны с правым полушарием мозга, которое у среднестатистического человека остается практически неосвоенным. К трем последним программам относятся:

Эти четыре контура импринтированы «социально», то есть, они проявлены (в большей или меньшей степени) у всех членов общества. Импринт следующих контуров находится в стадии становления.

Контур наслаждения «Это прекрасно»
Нейросоматический контур сцеплен с корой и подкоркой правого полушария и отвечает за «проколы сути», «интуитивное видение». Импринтируется при определенных формах дыхания (ребефинг, пранаяма), при употреблении психоделических средств, в тантрических и шаманских практиках.

Нейросоматический контур называют «мозгом тела», а импринтинг может происходить в условиях полного или частичного лишения внешнего воздействия одного или более органов чувств (сенсорная депривация), общественной изоляции, физиологического стресса или сильного шока, пребывания в невесомости. Открытие этого контура практикуется в шаманизме, тантризме, хатха-йоге. Это контур наслаждения, достижимый не любым и каждым. Данный контур позволяет пережить ощущение «чистого Бытия» и тем снять паразитные зависимости от «принципов» и другие когнитивные ограничения. В известной мере нейросоматический контур можно назвать социовыживательным: он позволяет «социальной личности» чувствовать себя «снова живой».

Программа наслаждения, открывающая тело как инструмент наслаждения свободой, когда управление телом становится гедоническим искусством; однако зацикленность на этом контуре может стать «золотой клеткой».

Контур наслаждения отвечает за опыт, регистрируемый внешними и внутренними органами чувств. Впервые импринт наслаждения возникает при трансцендировании пространственных импринтов и непосредственном восприятии данных чувственного опыта. До сих пор внешние и внутренние органы чувств подают сенсорные сигналы личиночным кондиционированным системам. «На красный свет светофора стой; на зеленый свет светофора иди». В новом состоянии сознания «красное» и «зеленое» воспринимаются как зоны пульсирующей световой энергии, меняющейся по интенсивности, волновой частоте и продолжительности. Глаз «не видит объекты», а регистрирует непосредственный чувственный опыт, не прерываемый деятельностью ума третьего контура. Когда оперирует этот контур, интенсивность ощущений чрезвычайно возрастает. Это – форма восприятия мастеров дзэн-буддизма, художников и курильщиков марихуаны.

Переход к «безмолвному полушарию» подразумевает разрушение закрепленных на уровне условных рефлексов ценностей. Кажется, что сознание вторгается во все запретные и опасные сферы. «Кора «нового» полушария так же реальна и не возделана, как «новый» свет Колумба», – пишет Т. Лири. Радостное управление телом становится гедоническим искусством.

Каждый из четырех первых типов импринтов привязывает нервную систему к определенным внешним стимулам, которые регистрируются (или ассоциируются) как «положительные». Подобное пристрастие к внешним стимулам возникает в контуре наслаждения. Некоторые специфические органы чувств могут зациклиться на стремлении постоянно испытывать наслаждение. Склонность предаваться чувственным удовольствиям повышается из-за характерной особенности пятого контура продлевать эротические ощущения. С точки зрения гедонической инженерии слияние мужчины и женщины – это наивысшее полиморфное наслаждение. Тантра – это древняя восточная форма ритуального и стилизованного контакта, при котором все органы чувств мужчины соединяются с такими же воспринимающими органами чувств женщины. Тантрическое слияние превращается в процесс отодвигания оргазма и продления многоканального сенсорного обмена. Когда восторженное слияние сопровождается гармонией сексуальных ролей, интеллектуальной стимуляцией, эмоциональной синхронностью и взаимно ощущаемой биологической безопасностью, формируемая при этом капсула времени двух пятиконтурных партнеров становится наилучшим транспортным средством для проникновения в реальность нейрологического времени.

Контур экстаза «Пора»
Нейроэлектрический контур именуют «универсальным транслятором», а состояние, которое характерного для него – «сознанием абстрактного» и «метапрограммированием». Согласно психологии эволюции, этот уровень может позволить общаться без инструментов манипулятивно-символьного тоннеля реальности, в частности, с помощью телепатии.

Программа экстаза запускается, когда нервная система освобождается от диктата тела и осознает лишь свою деятельность (мы, с точки зрения Лири, – это наши нервные системы); нервная система впадает в экстаз, наслаждаясь интенсивностью, сложностью и новизной информационного обмена нейрологическими сигналами.

Контур экстаза – это нервная система, которая освободилась от диктата тела и осознает лишь собственную деятельность. Нервная система в буквальном смысле импринтирует саму себя: сознание полностью состоит из нейрологических сигналов.

Штаб-квартира нервной системы располагается в головном мозге. Человеческая жизнь измеряется временем жизни нервной системы. Мы – это наши нервные системы. Тело – это транспортное средство. Нервная система – это водитель транспортного средства.

Как предполагает Лири, появление нейрологического человека – это квантовый скачок, сравнимый по масштабу с превращением руки в орудие труда. Однако подлинный нейрологик должен быть свободным от плена низших контуров. Автор убежден (и это положение имеет фундаментально онтологическое значение), что одновременная, ускоренная, постоянно изменяющаяся панорама нейрологических сигналов может быть уравновешена слиянием мужчины и женщины на всех уровнях, но особенно на уровне пятого контура. Без надежного сенсорного и соматического энергетического обмена (любви) шестой контур ощущает реальность как сплошную мешанину из миллионов случайных сигналов. Чтобы тело не превратилось в пластмассовую игрушку с электрическим заводом и марионетку, управляемую кукловодом (т.е. низшими контурами), необходимо эротическое, чувственное, любовное слияние. Только отсюда, как говорит Т. Лири, может начаться поиск высшего самосознания.

Нейрогенетический контур «Мы отправляемся домой»
Нейрогенетический контур связан с распаковкой информации, содержащейся в ДНК и, тем самым, с коллективным (групповым или видовым) сверхсознательным. Как полагают авторы, этот тоннель реальности запускается, когда возникает диалог между ДНК и РНК, и он дает внетелесный опыт, характерный для раджа-йоги и его можно считать генетическими архивами.

Высшая программа, по Тимоти Лири, реализуется тогда, когда сознание ограничивается исключительно «пространством» нейрона, куда втягивается сознание. Центр синтеза памяти нейрона ведет диалог с кодом ДНК внутри ядер клеток, от чего, к примеру, возникает эффект переживания «прошлых жизней», то есть идет процесс чтения генетической информации.

Нейрогенетический контур анатомически локализован в нейроне, отвечая за взаимодействие между ядром клетки (ДНК) и структурами синтеза памяти в нервной клетке. Седьмой контур активизируется при осознании процесса «смерти», когда сознание отключает пространственные импринты, тело, саму нервную систему и концентрируется на приеме метавидовых сигналов от кода ДНК.

Когда телу грозит смерть, в нервной системе вспыхивают сигналы тревоги. Когда поступающая информация указывает на неизбежность наступления смерти, нервная система блокирует пространственные импринты, закрывает внешние сенсорные и соматические приемные центры и начинает полностью отключаться.

В этот момент нервная система оперирует на уровне шестого контура. Каждый человек в момент смерти переживает экстаз (экстаз буквально переводится как «выход наружу»).

Судя по стрелкам часов, нейрологический экстаз смерти длится не более пары минут. Но по субъективным ощущениям он длится миллионы лет. Импринты первых четырех уровней с их кондиционированной «зверино-ассоциативной» хронологией отключаются. Время тела останавливается. Нервная система обретает свободу и способна настроиться на собственный ритм, синхронизируясь с сотнями миллионов сигналов в секунду. Доктор Лири говорит: «Когда человек отбрасывает все ощущения и мыслит так, как мыслит его генетический код, он достигает третьей степени временного сознания. Он награждается дипломом седьмого контура. Он становится всей жизнью. Это подразумевает нейрологическую способность приостанавливать действие личиночных импринтов, добровольно и избирательно блокировать включение собственных капсул памяти, трансцендировать условные рефлексы, связанные с социальной ролью, и превращаться в агента эволюции, путешественника во времени, мыслящего и ощущающего, как сам код ДНК».

Импринтирование и кондиционирование, по мнению Лири, фокусируют сознание на одном заурядном фрагменте из бесконечного диапазона потенциальных когнитивных возможностей, которыми обладает мозг, – биокомпьютер из двадцати миллиардов биоэлектрически взаимосвязанных клеток.

За умелое пользование правой рукой нервная система вынуждена проявлять жертвенность. У человека, свободно владеющего правой рукой, преимущественно развито левое полушарие головного мозга. Такой человек кондиционирован игнорировать деятельность правого полушария мозга. Большую часть времени он вообще его не использует.

Любопытно вот что: из-за правостороннего импринтирования и кондиционирования вторая половина нервной системы не попадает в сферу деятельности сознания. Когда кондиционированные синаптические контуры разрываются, сознание перестает быть фиксированным. Оно вырывается из плена повседневного давления социальной, ментальной и эмоциональной жизни. Сознание освобождается и способно познавать некондиционированные измерения «безмолвного» правого полушария.

Таким образом, Лири подчеркивает, что существование и поддержание импринтов (по крайней мере, 4-х первых типов) происходит при функциональном доминировании левого полушария над правым (у правшей). И выход за пределы импринтов означает правополушарную активацию.

Когда четыре первые типы импринта трансцендируются, знанию открывается доступ к зонам нервной системы, которые обычно заблокированы.

Подключение к «безмолвному полушарию» знаменует переход на новую эволюционную стадию развития. Причем этот переход сопровождается столь глобальной трансформацией, что заслуживает названия «метаморфоз». Нейрологический метаморфоз открывает возможность для активизации новых контуров, которые реализуют более сложные формы сознания и передачи информации.

Как считает Т. Лири, первые четыре импринта занимаются освоением пространства. Три последующих импринта вместе с кондиционированными сетями занимаются освоением времени.

Время, которое ощущает наша нервная система, измеряется по 1) интенсивности сигнала; 2) качеству сигналов (частоте и форме); 3) продолжительности сигналов (скорости изменения).

Следует особо подчеркнуть, что временное сознание не оперирует полярными и ценностными категориями пространственного сознания. Для временного сознания нет понятий левого и правого; нет ни принуждения, ни беспомощности; нет конкуренции, нет слов, стремлений, страхов, неудач, достижений, опасностей; нет бесконечных желаний, нет подавления. Есть лишь простая энергия различной интенсивности, продолжительности, формы и качества: сигналы продлеваются, изменяются, выбираются, а потом гармонизируются и используются для обогащения поляризованного опыта пространственного сознания.

Цель пространственного сознания – выживание в пространстве.

Цели временного сознания – существование во времени, гармонизация интенсивности, качества, продолжительности и формы полученной энергии для расшифровки временных сценариев, закодированных в нервной системе и ДНК.

Можно говорить об этике пространства и эстетике времени: освоении пространства и растяжении или сокращении времени. Четыре пространственных импринта подчиняются законам физики Ньютона. Три «временных импринта» подчиняются законам физики Эйнштейна, как доказывает в своих книгах «Семь языков Бога» и «Психология будущего» Тимоти Лири.

Понятие менталитета

Ментальность (от лат. mens, mentis, «разум, ум, интеллект») – обозначение понятия (напр. англ. mind), не имеющего точного аналога в русском языке. Ментальность противопоставляется «материи» или, в более современных контекстах, «мозгу», при этом отношение между «мозгом» и «ментальностью» образно сравнивается с отношением между аппаратным и программным обеспечением, то есть мозг понимается как нейрофизиологический (материальный) субстрат «ментальности», тогда как «ментальность» – в качестве присущей этому субстрату функциональности.

Ментальность – это интеллектуально-эмоциональные особенности индивида, мысли и эмоции которого неразделимы, где мысли – диктуются культурой, а эмоции – реакция на изменения внешней среды, которая опирается на культурные ценности индивида.

Ментальность формируется в процессе воспитания и обретения жизненного опыта. Таким образом, ментальность – это то, чем различаются индивиды, получившие воспитание в различных культурных средах.

В русском словоупотреблении «материи» противополагается (в историко-философских контекстах) «дух», тогда как «мозгу» (в актуальных психологических контекстах) – «сознание». Это, однако, приводит к конфликту значений, поскольку сознание – только часть ментальности, наряду с бессознательным. Таким образом, «сознание» может подразумевать как собственно «осознание», так и (в расширенном смысле) «ментальность», при этом во втором случае возникает нелепое понятие «бессознательного сознания». Вместе с тем, употребление слова «дух» в значении «ментальность» еще менее приемлемо. С точки зрения русскоговорящего, «дух» подразумевает наиболее «возвышенную» часть ментальности, понимаемую, к тому же, в русле мистико-метафизических (или, по меньшей мере, поэтических) коннотаций, несовместимых с научным дискурсом.

В традиционном значении «ментальность» синонимична «менталитету» и подразумевает (как правило, в социологических контекстах) тот или иной «склад ума», то есть устойчивые интеллектуальные и эмоциональные особенности, присущие тому или иному индивиду (обычно как представителю некоторой социальной группы).

Ментальность – способ видения мира, в котором мысль не отделена от эмоций.

Рассмотрим сначала понятие менталитета с точки зрения инфопсихологии Лири-Уилсона..

Пусть коэффициент интеллектуальности (IQ) человека определяет величину действительной части информационного сопротивления психики человека, то есть, эффективность данной личности, как информационного усилителя. (Сколько у меня есть силы, ума, эмоций, времени)

Тогда Тип информационного метаболизма (ТИМ) определяет величину комплексной части информационного сопротивления, (то есть, каким образом данная личность поворачивает в аспектном пространстве вектор, обозначающий приходящую информацию). (Как я со всем этим обращаюсь? Что игнорирую, что использую, прежде всего)

Вместе эти параметры характеризуют особенности работы вычислительной системы, называемой «мозг»: «тактовую частоту», приоритетную «входную информацию», приоритетную «выходную информацию», возможные ошибки и пр. Иными словами, это «hardware» психики: то, что для системы «человек» играет ту же роль, что аппаратное обеспечение в системе «компьютер». То есть на «хорошем» железе можно и работать и играть и слушать музыку и быстро качать почту и наполнить свою информационную жизнь всякими удобными примочками.

Насколько можно судить, ТИМ и уровень интеллекта человека определяются в момент его рождения (рассуждая осторожнее, скажем: в течение первого года жизни).

Разумно предположить, что после того, как сформированы «аппаратные средства» и загружена «операционная система», под действием информации, приходящей к личности из внешнего мира, под давлением структурных противоречий психики начинает формироваться «программное обеспечение» – software психики.

Назовем это программное обеспечение менталитетом психики.

Менталитет включает в себя систему ценностей и целей данной личности в рамках характерных для нее наборов убеждений.

Менталитет формируется в результате индукционного воздействия на человека внешнего мира. Основными факторами определяющими тип менталитета являются (в нисходящем порядке):

  • индивидуальная эволюция, набор импринтов по Лири-Уилсону;
  • биологические факторы (уровень физического и психического здоровья, детские болезни);
  • менталитет родителей;
  • воздействие со стороны отдельных личностей: тренеров, старших друзей, Гуру, случайных прохожих;
  • школа и иные социальные учреждения;
  • литература, прочитанная в детстве и юности;
  • теле- и кинофильмы, просмотренные в детстве и юности;
  • иные формы искусства (кроме литературы и кино);
  • случайные или намеренные медитации

Особенности менталитета человека наиболее ярко проявляются в стрессовых ситуациях, когда возникает «конфликт целей».

Интересны также те случаи когда, при нейтральной теме два закадычных друга попадают в конфликт по абстрактному поводу (например, взгляду на развитие авиационных двигателей) расходятся и никогда не желают более иметь друг с другом дело.

Теория менталитетов, соционика и психоанализ разделены в функциональном пространстве. Соционика отвечает на вопрос об особенностях мышления личности безотносительно к предмету этого мышления. Психоанализ освещает источники психического развития. Модель менталитетов занимается сознательной (в отличие от психоанализа) деятельностью людей, их взаимодействием с большими социальными группами (в отличие от соционики, работающей, как правило, с парными взаимодействиями или микрогруппами).

Происхождение ментального расслоения сознания связано, по-видимому, со стратификацией европейской цивилизации.

Теперь обратимся к обыденному пониманию менталитета.

На просвещенном западе «менталитет» появился в трудах Эмерсона, в значении modus cogitationis communis: образ мышления, мировосприятия, духовной настроенности, свойственные не отдельному человеку, а группе людей, в их повседневном существовании. То есть ментальность – совокупность привычных идей, реакций, верований, предрассудков, и всего такого прочего, свойственных какой-то общине, социальной страте, классу, национальному меньшинству и так далее.

Менталитет – засевший в душе общества стереотип мышления – на протяжении многих веков, а порой и всего существования народа, определяет вектор общественного развития. И не так важно – насколько хорош или плох этот менталитет. В любом случае, он доминирует в жизни всей страны, способствуя ее развитию или разрушению, и тем самым еще раз показывая, что духовное начало полностью доминирует над материальным. И изменить менталитет бывает очень трудно, несмотря на, подчас, очевидную его разрушительную силу.

Можно сказать, что менталитет – это привычный способ поступать так или иначе до размышлений, или вообще не прибегая к ним. Там, где начинается мышление, там возможны варианты действий; менталитет же – именно та неосознаваемая схема, по которой решения принимаются «на автомате». Причем, что характерно, даже вроде бы требующие участия интеллекта реакции легко могут быть обусловлены «менталитетными» шаблонами. Например, всем встречались эдакие «патологические спорщики», которые могут бесконечно и подчас изобретательно городить аргументы на аргументы, но которыми движет именно «ментальная», неосознаваемая установка, что лучше помереть, чем оказаться хоть раз в чем-то неправым. То есть, собственно говоря, «менталитет» не есть, видимо, «профиль» рассудочно-рассуждающего интеллекта, а именно часть шаблонизатора в системе принятия до-рассудочных решений.

Понятие «ментальности» имеет ограничения. Прежде всего, «ментальность» всегда относится к какому-то времени. Можно говорить о «ментальности французского крестьянина XVI века», но нельзя говорить о «ментальности французского крестьянина» вообще. Потому что ментальность сегодня одна, а завтра другая.

Далее, ментальность бывает групповой (communis), но не всеобщей (universus). Последней не существует в природе. Ментальность крестьянина и феодала – разные ментальности. Исключения бывают для особых случаев – например, сильно запрессованные нацменьшинства обладают некоторой общей ментальностью, которую можно считать «ментальностью народа вообоще». Но это связано с тем, что они, как правило, запрессованы не куда-нибудь, а в определенную страту или класс.

Наконец, самое тонкое, хотя и очень важное. Ментальность – категория скорее описательная, чем объяснительная. То есть: сказать, что такие-то и такие-то исторические обстоятельства определили ментальность итальянского горожанина XV века можно. А вот говорить, что менталитет итальянского горожанина XV века предопределили такие-то и такие-то исторические события, можно только с большими оговорками. Лучше говорить – «ментальность сыграла роль», и надо еще специально доказать, что она действительно эту роль сыграла. Потому как есть опасность объяснять «ментальностью» все вообще, а этого тщательно избегают.

Менталитет всегда является следствием, производным – его нельзя выдавать за причину. Причина же наличия той или иной ментальности – это набор умений-неумений, активов-пассивов, плюсов-минусов. Каковые являются частично материальными, частично «духовными», но в любом случае они реальны. В отличие от «менталитета», который всего лишь помогает человеку жить с тем, что у него есть. Или мешает – но тогда его надо менять.

Откуда менталитет берется?

Всякий человек что-то знает, что-то может, что-то умеет. И, соответственно, чего-то не знает, чего-то не может, чего-то не умеет. С этим набором способностей и неспособностей, сильных мест и изъянов, умений и неумений ему как-то нужно жить. То есть каждый день что-нибудь кушать, иметь крышу над головой, быть ну хоть сколько-нибудь привлекательным для противоположного пола, а также испытывать к себе какое-никакое самоуважение.

Умение использовать свои достоинства и чем-то компенсировать – или хотя бы прикрывать – недостатки, в свою очередь, тоже является специфическим «умением».

Эта самая система правил складывается в голове у каждого человека. Состоит она из набора «коронных ударов», «защит» и «компенсаций». В самых общих чертах она описывается максимами типа «делай то, что умеешь», «хвались тем, в чем силен», «где ты ничего не можешь – там ты не должен ничего хотеть» (оно же «зелен виноград»), «затаскивай противника на свою территорию», «не можешь укусить руку – поцелуй ее», ну и так далее. Система житейской премудрости, позволяющая – с имеющимся запасом знаний, умений, материальных ресурсов и всего прочего, что у тебя есть – жить, выживать и даже иногда радоваться этому факту.

Ментальность является системой адаптации человека (или группы людей, или класса, или народ) к его положению – то есть совокупности возможностей и ограничений, которые у него есть и в которых он находится. Вещь необходимая, но вторичная и производная, и собственного смысла не имеющая.

В ситуации, когда эта система полностью соответствует реальному положению дел – человек по максимуму эксплуатирует имеющиеся у него сильные стороны, умело маскирует слабости, не лезет куда не стоит, мудро терпит то, чего не может изменить, и так далее – «ментальность» как таковая незаметна. Поведение человека представляется абсолютно рациональным.

«Ментальность» начинает проявляться, вылезать, когда жизненные обстоятельства меняются, а усвоенные когда-то адаптивные навыки остаются прежними. Человек выглядит странновато, потому что не соответствует самому себе. Внезапно разбогатевший нищий, располневшая красотка, разорившийся аристократ, выучившийся грамоте крестьянин, деклассированный «бывший буржуй», постаревший ловелас – у всех у них какое-то время (иногда – «всю оставшуюся») наблюдается забавный контраст между прежними привычками и новым положением. То, что было естественной манерой, начинает восприниматься как смешные замашки (то есть попытки вести себя не в соответствии со своими возможностями). Но если человек все-таки не утратил естественную адаптивность, ментальность приходит в соответствие. «По одежке протягивай ножки», или «бытие определяет сознание.

Что получается, когда об одежке и ножках забывают? Получается «менталитет», то есть предельно отчужденная от реальности система непонятных – даже самому ее носителю – реакций, не столько помогающих жить, сколько мешающих нормальной жизни.

Например, человек вырос в сплоченном коллективе, где «один за всех – все за одного». В таком коллективе, с одной стороны, лучше не высовываться и норов не показывать, зато в случае конфликта всегда можно рассчитывать на поддержку всех остальных. Вырабатывается соответствующая ментальность. И вдруг человек по какой-то причине оказывается «один-одинешенек». При этом он не умеет навязываться чужим людям, продавать себя – более того, считает это неприличным, нехорошим. С другой стороны, его обижают, и никто не бежит его спасать, а бежать-спасаться самому стыдно, ибо бросает тень на коллектив (которого уже нет, но «менталитет-то остался»). С третьей стороны, когда обижают другого, непонятно, как на это реагировать: менталитет вообще молчит, так как абстрактных критериев правоты ему в голову не заложили. В общем, везде клинья, везде рога, всюду неразрешимые проблемы. Так человечек всю жизнь об них и трескается. И детям своим, если сумеет размножится, их же передаст – так как менталитет (как и прочие навыки) наследуется подражательно. Причем передаст в сильно абстрактном и искаженном виде, полностью оторванном от реальности. «Сынок, дружба – это святое, другу нужно отдать последнее, если он настоящий друг». А то, что в реальности сына никакой «настоящих друзей» просто не существует, а есть сослуживцы, коллеги, партнеры по досугу, и прочие непонятные звери – об этом папа не думает. Сын усваивает норму, которая в случае практического применения обойдется ему очень дорого, но даже если он ее будет сознательно игнорировать, она останется в голове и будет беспокоить, как ампутированная конечность.

Однако преувеличивать власть «менталитета» все же не следует. Как правило, адаптация ментальности к изменяющейся реальности происходит не гладко, но все же происходит. Выучился человек чему-то новому, приобрел новые умения – менталитет и поменялся.

Менталитет и ментальность

Ментальности или менталитет – это совокупность социально-психологических установок, автоматизмов и привычек сознания, формирующих способы видения мира и представления людей, принадлежащих к той или иной социально-культурной общности. Как любой социальный феномен, ментальности исторически изменчивы, но изменения в них происходят очень медленно. Общей характерной чертой ментальностей – в отличие от доктрин и идеологических конструкций, представляющих собой законченные и продуманные системы, – является их открытость, незавершенность, континуальность, диффузная природа, «разлитость» в культуре и обыденном сознании. Ментальности выражают не столько индивидуальные установки каждого из людей, сколько внеличную сторону общественного сознания. Субъектом ментальностей является не индивид, а социум. Они проявляются в словесном языке (вербальной культуре общества) и языке жестов, в поведении, обычаях, традициях и верованиях. Понятие ментального позволяет соединить аналитическое мышление, развитые формы сознания с полуосознанными культурными шифрами. Ментальное связывает многочисленные оппозиции – природного и культурного, эмоционального и рассудочного, иррационального и рационального, индивидуального и общественного. В современном гуманитарном знании понятие ментальностей приобрело расширительный смысл и употребляется не только для обозначения тех или иных культурных стереотипов, типичных для больших социальных групп или характеристики духовной настроенности всего общества, но и для толкования образа мыслей, верований, «навыков духа» небольшой группы людей. Большинство представителей отечественной гуманитарной науки склонны употреблять дефиниции «ментальностей» и «менталитета» как синонимичные, хотя в целом их синонимичное или раздельное использование не устоялось.

Менталитет как самостоятельный предмет исследования в науке стал рассматриваться сравнительно поздно – в 20-30-е гг. XX в. Однако многие аспекты изучения этого феномена в большей или меньшей степени затрагивались представителями различных научных направлений и школ в предшествующее время. Это происходило как при рассмотрении отдельных сторон культуры какого-либо народа, так и при попытках  создания концептуальных построений. В ряде философских разработок Ш. Монтескье, Ж.Б. Вико, И. Гердера, Г.В.Ф. Гегеля и др. получила развитие идея о «народном духе» какого-либо народа. Ко второй половине XIX в. эта идея настолько утвердилась в науке, что в 1859 г. М. Лацарус и X. Штейнталь объявили о формировании нового научного направления – этнической психологии и издании по данной проблематике соответствующего журнала.

Эта новая наука должна была заниматься, по мнению ученых, изучением народной души, т.е. элементов и законов духовной жизни народов. В дальнейшем это направление поддержали В. Вундт, Г.Г. Шпет, Г. Лебон, Р. Тард и ряд других ученых.

В рамках этнопсихологии того времени сам термин «менталитет» тогда еще не использовался, хотя логика рассуждений ученых позволяет предположить, что речь шла именно об этом явлении.

Не осталась без внимания указанная проблема и в отечественной науке. Ученые России в XIX – начале XX в. непосредственно не использовали понятие «менталитет», но для раскрытия духовной структуры общества они использовали такие категории, как «национальный характер», «национальная душа», «национальная сознание». Структура национальной души раскрывается исследователями, в частности, на примере анализа духовного мира русского народа. Выработать философское и психологическое обоснование для исследований указанной проблематики в рамках «психологической этнографии» попытались К.М. Бэр, Н.И. Надеждин и К.Д. Кавелин. Кульминацией в развитии этого направления явились работы таких отечественных религиозных философов конца XIX – начала XX вв., как Н.А. Бердяев, B.C. Соловьев, Л.П. Лосский, Г.П. Федотов, Л.П. Карсавин, В.В. Зеньковский и др.

В научный терминологический аппарат категорию «mentalete» одним из первых ввел французский психолог и этнограф Л. Леви-Брюль после публикации своих работ «Les functions mentalas dans les societes inferieures» (1910) («Ментальные функции в низших обществах») и «La mentalite primitive» («Первобытная ментальность»). К концу 20-х гг. XX в. в гуманитарной науке был заложен фундамент для дальнейших исследований феномена «mentalete». Практически никто из ученых не разграничивал понятия «менталитет» и «ментальность», используя для этого такие слова из западноевропейских языков, как «mentality» (английский язык), «mentalete» (французский язык), «Mentalitat» (немецкий язык). Аналогичная ситуация наблюдается и в современной отечественной и зарубежной науке. При этом в литературе можно встретить не только использование как синонимов категорий «менталитет» и «ментальность», но и характеристику указанных дефиниций с помощью понятий «национальный характер», «этническое сознание», «психический склад нации», «мировоззрение», «психология» и т.д., что представляется не совсем реальным отражением действительности.

Многие исследователи достаточно обоснованно указывают на диалектическую взаимосвязь менталитета и ментальности. В то же время, в силу недостаточной философско-методологической разработанности проблемы, предложенные учеными подходы к дифференциации этих понятий не позволяют в полной мере установить специфику их содержания. Определенным выходом из создавшегося положения можно считать использование на разных уровнях дефиниции «менталитет» (индивидуальный менталитет, менталитет социальной группы (слоя), менталитет социума, этнический/национальный менталитет и т.п.), подобно тому, как это происходит, например, с понятием «сознание» (индивидуальное, коллективное, национальное). Категорию менталитет предварительно можно определить как особый культурно-исторический феномен, отражающий индивидуально (социально)- психологическую специфику и духовное состояние субъекта (личность, социальная группа, этнос и т.д.) социально-исторического бытия. При этом бытие менталитета осуществляется через различные трансляционные механизмы в структурно-семиотических текстах культуры. Сама трансляция менталитета социально-исторического субъекта может происходить как на сознательном, так и на бессознательном уровне, поэтому изучение различных его проявлений в культуре позволяет проследить некоторые черты подсознания, лежащие в их основе.

В этой связи для исследования указанного явления и установления его отличий от ментальности наиболее оптимальным представляется структурно-семиотический подход, достаточно хорошо разработанный и апробированный представителями структурализма как у нас в стране, так и за рубежом.

Между тем в рамках такого подхода менталитет можно рассматривать на двух взаимодополняющих уровнях: на структурно-аналитическом и знаково-символическом. В первом случае исследуются отдельные структурные составляющие менталитета, которые в свою очередь тоже представляют систему реализованных определенным образом элементов. В пределах второго уровня дается семантическая интерпретация зафиксированного явления.

Социолог и историк C.Б.Переслегин  рассматривает «менталитет» и «ментальность» как синонимы. По его мнению, менталитет – это система ценностей личности и характерный для нее набор целей. Особенности менталитета человека наиболее ярко проявляются в стрессовых ситуациях, когда возникает «конфликт целей». Теоретически менталитет можно изменить. Но формирование менталитета продолжается около 12 лет (с 3 лет до 14-16), поэтому, так как способность мозга к обучению падает с годами, на смену ментальности, по мнению С.Б.Переслегина, понадобится около 100 лет. Таким образом, для взрослого человека тип ментальности можно считать статической характеристикой.

При анализе мемуарной и художественной литературы, при изучении биографий выдающихся личностей, при наблюдении окружающих людей С.Б.Переслегину удалось выделить 4 основных типа менталитета: варварский, интельский, аристократический и буржуазный.

Варварский менталитет является древнейшим и характеризуется высокой выживаемостью (повышенный запас здоровья, высокий уровень гормонов в крови, повышенная сексуальная активность, высокий жизненный тонус, выносливость), умение постоянно удивляться окружающему миру (непосредственность реакций), стремление к новым впечатлениям, ощущениям, переживаниям, жизненная активность, стремление к риску, отсутствие ярко выраженной боязни смерти. Варвары могут как произвольно менять усвоенные в детстве философские и религиозные убеждения, так и оставаться им верными (Бисмарк, Черчилль).

Для психики аристократа характерно стремление к максимальной личной и духовной независимости, гордость, утонченность, стремление «производить впечатление на окружающих» (стиль одежды, поведения), стремление «иметь все самое лучшее», умение противостоять страху, честность, вытекающая из презрения ко лжи, верность друзьям и убеждениям (Бенджамин Дизраэли, Атос).

Интельский менталитет сформировался, когда социум уже находился на более высокой ступени развития (на стыке позднего феодализма и эпохи Возрождения). Он характеризуется полным отсутствием демонстративности, пренебрежением к комфорту, способностью и стремлением к абстрагированию, высокой работоспособностью (процесс важнее результата), высокой честностью в обращении с фактами, приоритетом социальных отношений перед личными, выраженной сексуальной закомплексованностью, чувством зависимости от внешней непреодолимой силы, страхом смерти и физической боли, низкой выносливостью тела и духа. Интель сохраняет верность группе в целом Штирлиц, Б.Клинтон, А.Карпов).

Буржуазный менталитет, по мнению автора, является наиболее молодым, его отличает бережливость, экономичность (даже в сексуальных отношениях), работоспособность (неумение отдыхать), аскетизм, неискренность, рационализм, стремление к функциональности (питаться только полезными продуктами), стремление к накопительству (деньги – цель сама по себе), приоритет традиционных ценностей, низкая выживаемость при жизненных катастрофах, приоритет экономических отношений перед личными. Буржуа не отличается верностью вообще, что не мешает ему защищать традиционные ценности (религия, семья, мораль). К этому типу ментальности относятся Дж. Мейджер, М.Горбачев.

С.Б.Переслегин уточняет, что «чистые» менталитеты являются исключением. Как правило, при формировании личности смешиваются самые разные влияния и создаются «композитные менталитеты», когда взаимодействуют две основные ментальности, влияние же остальных считается несущественным.

В.В. Веселова [Веселова В.В. Менталитет американского общества и гуманистическая парадигма образования и воспитания// Интернет-журнал «Образование: исследовано в мире» www.oim.ru.] определяет менталитет как некую характерную для конкретной культуры специфику психической жизни представляющих ее людей, детерминированную экономическими и политическими условиями в историческом аспекте. Содержание менталитета заключается в когнитивной сфере и определяется прежде всего знаниями, которыми владеет человеческая общность. Совместно с верованиями знания составляют представления об окружающем мире, которые являются базой менталитета, задавая вкупе с доминирующими потребностями и архетипами коллективного бессознательного иерархию ценностей, характеризующую данную общность. Как следует из данной развернутой характеристики, менталитет представляет собой интегральную духовно-нравственную особенность людей, живущих в конкретной культуре, которая позволяет судить о своеобразии видения этими людьми окружающего мира и объяснять специфику их отношения к нему.

Р.Г. Шарипов считает, что в отечественной научной литературе весьма заметны достижения в области этнографии: обычаи, обряды, быт, верования многих народов основательно изучены; столь же успешно ведется исследование материальной культуры отечественной археологией. Достойны глубокого уважения исследования нравственной культуры, ценностных ориентаций и религиозных верований, мифологии. Все эти исследования, посвященные различным аспектам культурного развития народов Евразии, наталкивают на мысль о насущной необходимости философского синтеза знаний, характеризующих этнос. В связи с этим использование такой категории как менталитет этнокультурной общности представляется Р.Г. Шарипову наиболее важным. Этническое сознание, по его мнению, предполагает идентификацию индивида с историческим прошлым данной этнокультурной общности и акцентирует идею “корней”. Этнос, мировосприятие и самосознание этнической группы вырабатывается символами общего прошлого – мифов, легенд, святынь, эмблем. Поэтому национальную общность следует рассматривать прежде всего как общность самосознания ее членов, а не только как саму по себе групповую культурную отличительность, существовавшую с самого начала человеческой истории. Национальной общности характерно некое уникальное, присущее только ей, мироощущение, мышление, поведение, система ценностей, духовное творчество, обусловленное многими факторами, из которых ошибочно было бы выделять какой-либо один в качестве первичного, приоритетного. Понятие менталитета этнокультурной общности гораздо шире и всеобъемлюще, нежели то, что называется культурой, общественным сознанием и идеологией. Ибо структуры менталитета обладают и большей исторической длительностью и гораздо большей устойчивостью относительно изменений общественно-политической и культурной жизни. По определению Шарипова, менталитет этнокультурной общности – это некий социопсихологический инвариант «коллективного бессознательного», образа мышления и поведения, присущий отдельной этнокультурной общности.

Таким образом, мы видим, что ученые переходят к комплексным трактовкам понятия менталитет, объединяя историко-психологическую и социокультурную трактовки данного термина. Эта точка зрения исходит из положения о человеке, как части культуры. Социокультурный подход трактует менталитет – как совокупность представлений, воззрений, «чувствовании» общности людей определенной эпохи, географической области и социальной среды, которые влияют на исторические и социокультурные процессы. Другими словами, менталитет – это некая интегральная характеристика людей, живущих в отдельной культуре, которая позволяет описать своеобразие видения этими людьми окружающего мира и объяснить специфику их реагирования на него.

Тем не менее, некоторые исследователи различают «менталитет» и «ментальность». В монографии «Лики ментальности и поле политики» [Калина Н.Ф., Черный Е.В., Шоркин А.Д. Лики ментальности и поле политики. Киев: Агропромиздат Украины, 1999. 183 с.] ментальность понимается как процесс «вторичной перекодировки» картины мира с помощью знаковых систем, как способ реализации модели мира в различных семиотических воплощениях, которые образуют универсальную систему, имеющую природу семиосферы. Менталитет же отражает наличие определенного содержания этой системы, обозначение которой позволяет наметить структурные связи между элементами не только в процессуальном, но и в функционально-содержательном аспектах. Иначе говоря, менталитет авторы понимают как результат «работы» ментальности, как совокупность содержаний, образованных ментальностью той или иной общности. С одной стороны, ментальности как способы репрезентации «картины мира» наполняют менталитет содержанием, определяемым многогранностью человеческой деятельности, и в этом смысле можно говорить о политическом или любом ином менталитете в зависимости от поля взаимодействия социальных объектов (будь то политика, религия, этнос, нация или государство). С другой стороны, можно говорить и о менталитете, определяемом социальным статусом, принадлежностью к условной группе или субкультуре. Таким образом, авторы монографии выделяют, по крайней мере, два взаимопересекающихся уровня содержания менталитета, определяемого по разным основаниям. В то же время они делают вывод о том, что необходимо предложить по возможности четкие и в то же время отражающие различные аспекты ментальности и менталитета определения.

Г.В.Акопов и Т.В.Иванова в своей статье «Феномен ментальности как проблема сознания» [Акопов Г.В., Иванова Т.В. Феномен ментальности как проблема сознания//Психологический журнал. Т.24, № 1.- Январь-февраль 2003. С.47-55.] также предлагают междисциплинарный подход к изучению ментальности, который заключается в выявлении перечня дисциплин, которые так или иначе используют понятие «ментальность», определить, что объединяет и отличает эти дисциплины, а также найти свое направление для получения новых знаний о ментальности. По их мнению, ментальность пронизывает две области знаний: психологию и историю. Их объединяет изучение человека. В настоящее время начинает развиваться «история ментальностей», которая является частью социальной истории (А.Я.Гуревич). История ментальностей изучает коллективную ментальность больших социальных групп, отражающих картину мира определенного исторического времени. К истории  ентальностей тесно примыкает историческая антропология. Рассмотрев разные точки зрения на проблему изучения ментальности, Г.В.Акопов и Т.В.Иванова делают вывод о том, что невозможно однозначно описать такое сложное образование как «ментальность» и поэтому следует формулировать лишь «рабочие определения» в рамках тех аспектов проблемы, на изучение которых направлены конкретные усилия. В рамках своей статьи они рассматривают ментальность в связи с сознанием и говорят о том, ментальность является проявлением общественного сознания, т.е. иными словами ментальность выражает групповое сознание во времени и пространстве.

А.В. Метелев [Метелев А.В. Ментальный аспект культурного синтеза в западноевропейском раннем средневековье (на примере Франкского государства) // Философские дескрипты. Вып.2. Изд-во Алтайского гос.ун-та, 2002. С.145-148.] определяет ментальность как систему надындивидуальных, устойчивых, преемственных и неосознаваемых предпосылок, представлений, образов и образцов мышления, которые стоят за многочисленными культурными явлениями и фактами, но вместе с тем проявляются в особенностях мышления и поведения, а также накладывают свой отпечаток на опредмеченные продукты культуры и, таким образом, определяют своеобразие культуры той или иной социальной общности. Реконструировать ментальность той или иной культуры, по его мнению, достаточно сложно. Чаще пока удается выделить только некоторые ее элементы и несколько реже установить их взаимосвязь. Ведь в данном случае приходится выяснять то, что самими представителями исследуемой культуры не осознавалось, считалось само собой разумеющимся и вследствие этого не было явно выражено. Кроме того, даже в рамках определенной культуры ментальность социальных групп не могла быть одинакова. Так как они были заняты разными видами деятельности, а это предполагает различие средств деятельности, в том числе тех, которые являются базовыми и, представляя собой квинтэссенцию культуры социальной группы, объединяются понятием ментальность. Поэтому по отношению к культуре того или иного не гомогенного общества правильнее вести речь не о ментальности, а скорее о ментальностях.

Суммируя вышеизложенное, можно сказать, что определение сущности категорий «менталитет» и «ментальность» напрямую зависит от области знаний, которая изучает данные категории и подхода, который используют к трактовке этих категорий ученые. Длительность сохранения интереса к исследованию данных категорий объясняется широкими возможностями объединения результатов исследовательского анализа и приемов работы разных гуманитарных дисциплин – истории, этнологии, психологии и этологии, культурологии, семиотики, литературоведения, географии, экологии и лингвистики.

Ментальность русской культуры

Национальным менталитетом культуры называются такие глубинные структуры, которые определяют на протяжении длительного времени ее этническое или национальное своеобразие. Как правило, черты, характеризующие ментальность той или иной культуры, в отличие от идеологических, социально-политических, религиозно-конфессиональных и иных культуротворческих факторов, отличаются большой стабильностью и не изменяются столетиями. Более того, менталитет национальной культуры, даже претерпевая некоторые изменения в ходе историй, все же остается в своей основе постоянным, что позволяет идентифицировать культуру на всем ее историческом пути – от зарождения до расцвета. Так, национальное своеобразие русской культуры узнаваемо и на стадии Крещения Руси, и в период монголо-татарского ига, и в царствование Ивана Грозного, и во время петровских реформ, и при жизни Пушкина, и в «серебряный век», и при советской власти, и в эмиграции, и на современном этапе развития России.

Определенную роль в формировании менталитета национальной культуры играют природные (ландшафтные, климатические, биосферные) факторы. Великий русский историк В. Ключевский не случайно свой «Курс русской истории» начинает с анализа русской природы и ее влияния на историю народа: именно здесь закладываются начала национального менталитета и национального характера русских. Русская равнина и ее почвенное строение, речная сеть и междуречье, лес и степь, река и бескрайнее поле, овраги и летучие пески – все это формировало и мировоззрение русского народа, и тип преимущественной хозяйственной деятельности, и характер земледелия, и тип государственности, и взаимоотношения с соседними народами (в частности, кочевыми народами Великой степи), и фольклорные фантастические образы, и народную философию.

Приведем некоторые типичные примеры из исследования В. Ключевского. «Лес служил самым надежным убежищем от внешних врагов, заменяя русскому человеку горы и замки: «Лес придал особый характер северно-русскому пустынножительству, сделав из него своеобразную форму лесной колонизации. Несмотря на все такие услуги, лес всегда был тяжел для русского человека. ...Этим можно объяснить недружелюбное или небрежное отношение русского человека к лесу он никогда не любил своего леса. И древнерусский человек населял лес всевозможными страхами. ...Не менее важна для русской ментальности и степь. ...Степь широкая, раздольная, как величает ее песня, своим простором, которому конца-краю нет, воспитывала в древнерусском южанине чувство шири и дали... Но степь заключала в себе и важные исторические неудобства: вместе с дарами, она несла мирному соседу едва ли не больше бедствий. Она была вечной угрозой для Древней Руси и нередко становилась бичом для нее».

Любовь русского человека к реке позволяла преодолеть подобную «двусмысленность», воспитывала дух предприимчивости и привычку к совместному, артельному действию, кормила и поила, сближала разбросанные части населения, приучала чувствовать себя членом общества, общаться с чужими людьми, наблюдать их нравы и интересы, меняться товаром и опытом. Зато, по мнению Ключевского, противоположное действие оказывала на русского человека его бескрайняя равнина, отличающаяся пустынностью и однообразием.

Вид людских жилищ оставался неизменным на протяжении многих веков. Ключевский отмечает, что русские крестьянские поселения «своей примитивностью, отсутствием простейших житейских удобств производят, особенно на путешественника с Запада, впечатление временных, случайных стоянок кочевников, не нынче-завтра собирающихся бросить свои едва насиженные места».

Этой русской неустроенности способствовала и сама русская природа и хронические пожары, и постоянное ожидание разорительных набегов. «Бесконечно трудная задача стояла перед русским человеком – писал Н. А. Бердяев, – задача оформления и организации... своей необъятной земли».

Любая попытка представить русскую культуру в виде целостного, исторически непрерывно развивающегося явления, обладающего своей логикой и выраженным национальным своеобразием, наталкивается на большие внутренние сложности и противоречия. Каждый раз оказывается, что на любом этапе своего становления и исторического развития русская культура как бы двоится, являя одновременно два отличных друг от друга лица. Европейское и азиатское, оседлое и кочевое, христианское и языческое, светское и духовное, официальное и оппозиционное, коллективное и индивидуальное – эти и подобные «пары» противоположностей свойственны русской культуре с древнейших времен и сохраняются фактически до настоящего времени. Двоеверие, двоемыслие, двоевластие, раскол – это лишь немногие из значимых для понимания историк русской культуры понятий, выявляемых уже на стадии древнерусской культуры. Подобная стабильная противоречивость русской культуры, порождающая, с одной стороны, повышенный динамизм ее саморазвития, с другой, – периодически обостряющуюся конфликтность, внутренне присущую самой культуре; составляет ее органическое своеобразие, типологическую особенность и называется исследователями бинарностыо (двойственность, амбивалентность).

Бинарность в строении русской культуры – несомненный результат «пограничного» геополитического положения Руси-России между Востоком и Западом и приобретенного в течение многих веков столкновения и взаимопроникновения черт той и другой «суперцивилизаций». В историко-культурной работе «Русская идея» Н. А. Бердяев, объясняя антиномичность России и ее культуры, противоречивость и сложность русской души, констатировал, что «в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории – Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное».

Другой выдающийся русский мыслитель рубежа XIX и XX вв., основоположник русского марксизма Г. В. Плеханов по-иному раскрывал столкновение Востока и Запада в русской культуре. С его точки зрения, в России идут «два процесса, параллельных один другому, но направленных в обратные стороны»: с одной стороны, европеизация узкого высшего культурного слоя общества, с другой – углубление «азиатского способа производства» и усиление «восточной деспотии», в результате чего основная масса российского населения по своему положению и уровню культуры продолжает изменяться «в сторону прямо противоположную, – в сторону Востока». Отсюда, продолжает Плеханов, берет происхождение глубокий и закономерный «разрыв между народом и более или менее просвещенным обществом». Таким образом, русский Востоко-Запад не только «соединяет два мира», как это оценивал Н. Бердяев, но и разъединяет их, разрывает, противопоставляет.

Многие современные культурологи считают, что русская Евразия – это единство и борьба цивилизационных процессов, берущих начале как на Западе, так и на Востоке, это фокус притяжения и отталкивания западных и восточных влияний в едином смысловом пространстве, это уникальный цивилизационный «водоворот» во вселенском масштабе. Вместе с тем изначальная «пограничность» русской культуры, а затем и российской цивилизации порождала не только универсализм целей и притязаний русской культуры, но и делало ее путь, как и судьбу России, весьма драматическими, чреватыми взлетами и падениями, катастрофическими событиями, великими потрясениями.

Прав был Бердяев, выделяя в российской история «пять разных России» – как пять разных культурно-исторических типов или стилей культуры: Киевская Русь, – монголо-татарская Русь, московское царство, петербургско-императорская (послепетровская) Россия и Россия советская. Однако сегодня очевидно, что и эти пять не исчерпывают российской истории: наряду с советской Россией была и русская эмиграция (русское зарубежье); начиная с 1991 г., мы ведем отсчет посттоталитарной истории России; да и эпоха «серебряного века» (рубежа XIX – начала XX вв.) – в том числе и по представлениям самого Бердяева, составляла особый тип культуры, отличный от культуры императорской России. Если же добавить к перечисленным Россиям еще Русь дохристианскую, языческую, существовавшую, пусть и весьма аморфно, до Киевской Руси, то мы насчитаем уже девять разных культурно-исторических парадигм в истории отечественной культуры. Это чрезвычайно много для одной культуры, даже прожившей более 11 веков (истоки языческой Руси теряются в доисторической глубине и не могут быть датированы с какой-либо определенностью).

Культурно-исторические парадигмы в русской истории наслаивались друг на друга: один этап еще не завершился, в то время как другой уже начался. Будущее стремилось осуществиться тогда, когда для этого еще не сложились условия, и, напротив, прошлое не торопилось уходить с исторической сцены, цепляясь за традиции, нормы и ценности. Подобное историческое наслоение этапов, конечно, встречается и в других мировых культурах–  восточных и западных, но в русской культуре оно становится постоянной, типологической чертой: язычество сосуществует с христианством, традиции Киевской Руси переплетаются с монгольскими новациями в московском царстве, в петровской России резкая модернизация сочетается с глубоким традиционализмом допетровской Руси и т.д. Русская Культура на протяжении столетий находилась на историческом «перекрестке», с одной стороны, модернизационных путей цивилизационного развития, свойственных западноевропейской культуре, с другой, – «путей органической традиционности, характерных для стран Востока. Русская культура всегда стремилась к модернизации, но модернизация в России шла медленно, тяжело, постоянно тяготилась однозначностью и «заданностью» традиций, то и дело «восставая» против них и нарушая. Отсюда и многочисленные еретические массовые движения, и удалая жажда «воли» (разбойники, казачество), и поиск альтернативных форм власти (самозванчество) и т.п.

Менталитет русской культуры исторически закономерно складывался как сложный, дисгармоничный, неустойчивый баланс сил интеграции и дифференциации противоречивых тенденций национально-исторического бытия русского народа. Социокультурное равновесие (нередко на грани национальной катастрофы или в связи с приближающейся ее опасностью) заявляло о себе в наиболее решающие, кризисные моменты истории России. Оно способствовало выживанию русской культуры в предельно трудных для нее, а подчас, казалось бы, просто невозможных общественно-исторических условиях и обыденных обстоятельствах как высокая адаптивность русской культуры к любым, в том числе прямо «антикультурным» факторам ее более чем тысячелетней истории.

Ментальная основа русской культуры представляет собой, по точному наблюдению Г. Федотова, «в разрезе» как бы эллипс с двумя разнозаряженными«ядрами», между которыми развертывается постоянная борьба-сотрудничество, процесс, сочетающий в себе сильное притяжение и столь же сильное отталкивание смысловых полюсов. В каждом отдельном случае подобная «парность» взаимоисключающих свойств национально-русского менталитета порождает, во-первых, перманентную нестабильность русской истории, как бы запрограммированную в русской культуре вариативность, потенциальную «разветвленность» социального и культурно-исторического процесса (по принципу «бабушка надвое сказала»); во-вторых, устойчивое стремление русской культуры вырваться из плена дуальных противоречий, преодолеть внутренне-конфликтную бинарную структуру «скачком», «рывком», «взрывом» – за счет резкого, решительного, революционного перехода в новое, как бы даже вовсе не подготовленное качество. Отсюда – обычный для русской социальной и культурной истории «катастрофизм» темпа и ритма национального развития, дискретность (прерывность) исторического процесса – вплоть до иррациональных мотивов принципиальной «умонепостигаемости» России, особенно характерно вылившихся в афористическую формулировку ф. Тютчева:

Умом Россию не понять.
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать–
В Россию можно только верить.

Характерной особенностью русской культуры с ее «двоецентрием» является то обстоятельство, что ее основу, глубинный смысл составляют не отдельно два противоположно заряженных «ядра», сопряженных между собой в одно неразрывное целое, а самое их сопряжение, непрерывно меняющееся, как бы «мерцающее» отношение двух «центров», «полюсов», являющих собой абсолютные смысловые противоположности. В этом отношении чрезвычайно красноречивы символические заглавия известных произведений русской литературы, объединяющих в едином целом взаимоисключающие понятия: «Мертвые души», «Живые мощи», «Отцы и дети», «Преступление и наказание». «Война и мир». «Былое и думы», «Живой труп», «Христос и Антихрист», «Поэт и толпа», «Поэт и гражданин», «Поднятая целина», «Жизнь и судьба».

Кажется, будто в тот самый момент, когда в русской культуре нечто утверждается, она уже отрицается, низвергается, русская культура стремится выйти за пределы ею же самою полагаемых определений и пересмотреть их; она сочетает центростремительность; т.е. тенденцию к обретению своей самоидентичности, с центробежностыо. т.е. с тенденцией преодоления своей однозначной самотождественности. Перефразируя великого русского Мыслителя XX в. М. Бахтина, можно сказать, что Россия избегала «последних», завершающих суждений о себе и своей культуре она стремилась всей своей историей доказать себе и всем окружающим, что последнее слово о ней еще не сказано если оно вообще возможно.

 

Итак, в культурологической науке принято трактовать менталитет русской культуры как «бинарный», «диссонансный», определяющий свойства сознания, способ миропознания и характер самовыражения национального духа. Общеизвестно, что специфика русского менталитета обусловлена природно-географическими особенностями, своеобразием геополитического положения и религиозным двоеверием. Уникальный синтез византийско-христианских и языческих элементов существенно повлиял на формирование двух ее особых начал: смехового и плачевого. Доминирование одного или другого начала в культурно-историческом процессе определяет тип мироотношения, ценностно-смысловые парадигмы и специфику поведенческих моделей, что позволяет выстроить типологию того или иного культурно-исторического типа в социокультурном процессе. Плач является не только биологической или психологической реакцией человека, но и мировоззренческой, социокультурной формой. Исследование русской культуры дает основания рассмотреть ее доминантную основу как плачевую.

Особое влияние на становление плачевой основы русской культуры оказала «женская» архетипическая доминанта менталитета, проявляющаяся в языческом «обожении» Матери – Сырой земли, православном культе Богородицы и детерминирующая эмоционально-чувственное и жертвенно-коллективное начала русской культуры.

Необходимо также отметить существенное влияние византийских (исихастских) традиций на процесс формирования русского «иррационального», «чувствительного», «сердечного» православного менталитета. Плач стал восприниматься как личный способ излияния души, глубинной печали, как возможность открытия души самому Богу, как слезная исповедь о своих прегрешениях. Нравственно-психологические основы исихазма способствовали формированию в православной культуре «слезных» традиций. Начала духовной свободы и иррационального мироощущения, заложенные последователями исихазма – «нестяжателями», – во многом определили психологическую глубину переживаний, молчаливое «очищение сердца» слезами, способствовавшему укоренению плачевой основы в русской культуре.

Амбивалентность русского менталитета обусловила специфику «диссонансного» мировоззрения, основанного на остром ощущении дисгармонии и несовершенства земного мира. Это объясняет существование таких антропологических констант русской культуры, как «экзистенциальная печаль», склонность к страданию и состраданию. Именно они определяют «плачевость» отечественного менталитета. Специфическое душевно-психологическое состояние тоски, рожденное ощущением богооставленности, несбыточности идеала «должного», осмысляется нами как трансформированная форма плача.

В отечественной истории слом исторических эпох, крушение традиционной системы ценностей, переход к новым отношениям способствовали формированию странничества как плачевой модели поведения, отражающей кризисное мироощущение. Трагизм сознания «смутной» и «переходной» эпох привел к тому, что плач явился формой выражения эсхатологических коллективных настроений. (Эсхатологический – система взглядов и представлений о конце света, искуплении и загробной жизни, о судьбе Вселенной или ее переходе в качественно новое состояние.) Распространение плачевых форм в русской культуре напрямую соотносится с возрастанием апокалипсических настроений. Необходимо особо подчеркнуть, что эсхатологическая доминанта в мировоззрении людей «переходных» эпох обусловливает семантическую срощенность смеха с грехом, что и провоцирует «плачевость» в русской культуре. В периоды исторической нестабильности смех, наряду с плачем, становится выражением «реальности хаоса». Однако эсхатологическая сущность русской культуры не позволяет осмыслять смех кризисных эпох как жизнерадостный, он, скорее, «плачевый» («смех сквозь слезы»). Концентрированным выражением подобных коллективных настроений являлось поведение юродивых. Природа смеха юродивого скорее «плачевая», выражающая «трагический вариант смехового мира».

Анализ природы плача и функционирования его форм в культурно-историческом процессе позволяет сопоставить европейскую и русскую культуры и выявить их типологические особенности. Базисными характеристиками западного типа культуры, основанного на античных ценностях, где смех – эквивалент свободы –выступает как доминанта историко-культурного развития, являются телесность, маскулинность, индивидуализм, позитивное отношение к жизни и целостное, гармоничное мировосприятие.

Русская культура – поляризованная по своей сущности, сочетает противоположные ценностно-смысловые сферы язычества и православия. Православная вера актуализировала субъективно-иррациональные начала в русской культуре, стремление к обретению божественной благости, способствовала формированию в человеке смирения, всеобщего человеческого страдания, жертвенности и жалости, освещенных слезами. Таким образом, выводы могут быть представлены в типологической схеме, отражающей дихотомию русской и европейской культур на основе доминирования смехового или плачевого начал в культурно-историческом процессе.

Таблица. Дихотомия русской и европейской культур

ЕВРОПА

РОССИЯ

гармоничность

диссонансность

мужской тип

женский тип

рациональность

иррационализм

индивидуализм

коллективизм

тело

душа

смех

плач

 

Основная, наиболее глубокая черта характера русского народа отличаемая русскими философами есть его религиозность и связанное с нею искание абсолютного добра, следовательно, такого добра, которое осуществимо лишь в Царстве Божием. Совершенное добро без всякой примеси зла и несовершенств существует в Царстве Божием потому, что оно состоит из личностей, вполне осуществляющих в своем поведении две заповеди Иисуса Христа: люби Бога больше себя и ближнего, как себя. Члены Царства Божия совершенно свободны от эгоизма, и потому они творят лишь абсолютные ценности нравственное добро, красоту, познание истины, блага неделимые и неистребимые, служащие всему миру. Блага относительные, т.е. те, пользование которыми для одних лиц есть добро, а для других зло, не привлекают к себе членов Царства Божия. Погоня за ними составляет главное содержание жизни лиц с эгоистическим характером, т.е. лиц, которые не обладают совершенной любовью к Богу и предпочитают себя своему ближнему, если не всегда, то, по край ней мере, в некоторых случаях.

В известном труде С. М. Соловьева «История России с древнейших времен» можно найти тексты летописей, сношения князей друг с другом, сношения дружин с князьями, влияние духовенства, сношения бояр с князем, доклады дипломатов, полководцев. Все эти документы полны упоминаний о Боге, мыслей о воле Божией и повиновении Ему. Князья перед смертью обыкновенно постригались «в иноки и в схиму». Примером может служить поведение князя Димитрия Святославича Юрьевского. Ростовскому епископу, постригшему его в схиму, он сказал: «Господин отец, владыка Игнатий, исполни, Господь Бог, твой труд, что приготовил меня на долгий путь, на вечное лето, снарядил меня воином истинному царю Христу, Богу нашему».

В ХVIII веке, когда среди русского дворянства появилось много вольтерьянцев, широко развилась во второй половине века деятельность масонов, стремившихся углубить понимание истин христианства и осуществлять их в личной и общественной жизни. В Х1Х веке религиозность русского народа выразилась в великой литературе, проникнутой исканием абсолютного добра и смысла жизни, а также в расцвете религиозной философии.

Перечисленные проявления религиозности русского народа относятся к поведению высших слоев его. Что же касается низов народа, особенно крестьян, религиозность их обнаруживается с не меньшей очевидностью. Вспомним русских странников, паломников к святым местам, особенно к таким прославленным монастырям, как Троице-Сергиевская лавра, Киево-Печерская лавра, Соловки, Почаевский монастырь, и за пределы России  на Афон, в Палестину. Жажда поклонения чудотворным иконам Божией Матери и смысл паломничества к различным иконам Богоматери кажется идолопоклонством людям, не имеющим конкретного религиозного опыта. Н. Леонтьев по этому поводу писал следующее: «Народ сохраняет свою верность и связанным с ним обычаям:  Мужик, например, не только молясь в Церкви, но даже сидя в кабаке уже тем умен и хорош, что он в прогресс не верит. Он, когда ему случается подумать о чем-нибудь другом, кроме хозяйства, податей и водки,  думает, что "все мы под Богом", и "всё от Бога"».

В дальнейшей истории Руси вслед за высшими слоями о6щества и благодаря влиянию великих святых также низшие слои населения усвоили христианство настолько, что идеалом народа стала не могучая, не богатая, а «Святая Русь». «В древнерусской святости, – говорит Федотов, – евангельский образ Христа сияет ярче, чем где бы то ни было в истории». Русские святые особенно в своем поведении проявляют бедность, смирение, простоту жизни, самоотвержение, кротость. Героическое человеколюбие и чудеса св. Николая так полюбились народу, что он стал национальным русским святым. Проповеди св. Иоанна Златоуста и св. Ефрема Сирина стали любимым чтением; в первых привлекал призыв к милосердию, а во вторых – к покаянию. С. Л. Франк говорит: «Русский дух насквозь проникнут религиозностью».

Бердяев часто повторял в своих рассуждениях о России, что русские не интересуются средней областью культуры. «Русская идея, – говорит он, – не есть идея цветущей культуры и могущественного царства, русская идея есть эсхатологическая идея Царства Божьего». «Русское православие не имеет своего оправдания культуры, в нем был нигилистический элемент в отношении ко всему, что творит человек в этом мире».

Еще одна сторона религиозности русского человека и русского народа – это стремление к аскетизму, смирение. Православное монашество ведет жизнь, посвященную молитве о своей душе и обо всем мире. Занимаясь аскетическими подвигами и монастырским трудом, они мало принимали участия в земной жизни. Д. Мережковский в работе «Грядущий хам» писал: «народный уклон к аскетизму, духоборчеству, монашеский страх плоти и крови, страх великой наготы и красоты».

К числу первичных свойств русского народа, вместе с религиозностью, исканием абсолютного добра и силой воли, принадлежит любовь к свободе и высшее выражение ее – свобода духа. Это свойство тесно связано с исканием абсолютного добра. В самом деле, совершенное добро существует только в Царстве Божием, оно сверхземное, следовательно, в нашем царстве эгоистических существ всегда осуществляется только полудобро, сочетание положительных ценностей с какими-либо несовершенствами, т.е. добро в соединении с каким-либо аспектом зла. Когда человек определяет, какой из возможных путей поведения избрать, у него нет математически достоверного знания о наилучшем способе действий. Поэтому тот, кто обладает свободой духа, склонен подвергать испытанию всякую ценность не только мыслью, но и делом. Искание абсолютного добра, конечно, не означает, что русский человек, например, простолюдин, сознательно влечется к Царству Божию, имея в своем уме сложную систему учений о нем. К счастью, в душе человека есть сила, влекущая к добру и осуждающая зло, независимо от степени образования и знаний его: эта сила – голос совести. Русский человек обладает особенно чутким различением добра и зла; он зорко подмечает несовершенство всех наших поступков, нравов и учреждений, никогда не удовлетворяясь ими и не переставая искать совершенного добра.

Религия и философия всех народов задолго до христианства установила, что человек и даже все мировое бытие влечется сознательно или бессознательно ввысь к абсолютному совершенству, к Богу. Различие между людьми и народами состоит в том, в какой форме и в какой степени осуществляется у них это стремление вверх и каким соблазнам они подпадают при этом. В начале XX века, в период обострения проблемы национального самосознания русского нарда и предреволюционного кризиса Бердяев писал: «(Интеллигенция) перестала видеть Божественное в своей родине, в России: Она (Россия) перестала быть для нее национальною молитвою или живым домом Божьим» ... «русское дело есть сразу дело религиозное, национальное и государственное», подчеркивая неразрывность религиозность с национальными и государственными вопросами.

Занимаясь вопросом о том, как сочетать в церковной жизни два трудно соединимых принципа – свободу и единство, Хомяков выделил замечательное, оригинальное понятие соборности. Он говорит, что в католической авторитарной Церкви есть единство без свободы, а в протестантской есть свобода без единства. Согласно его учению, принципом строения Церкви должна быть соборность, разумея под этим словом единство многих лиц на основе общей любви их к Богу, к Богочеловеку Иисусу Христу и к правде Божией. Любовь свободно объединяет верующих людей в Церкви, как Теле Христа.

В общественной жизни свободолюбие русских выражается в склонности к анархии, в отталкивании от государства. К. Аксаков выработал характерное для славянофилов учение о государстве. Он утверждает, что русский народ резко отличает «землю» и государство. «Земля» есть община; она живет согласно внутренней, нравственной правде, она предпочитает путь мира, согласный с учением Христа. Преобладание внешней правды над внутренней есть путь развития Западной Европы, где государство возникло путем завоевания. Наоборот, в России государство возникло вследствие добровольного призвания «землею» варягов. Итак, согласно Аксакову, грязное дело борьбы со злом путем принуждения, т.е. средствами «внешней правды», самоотверженно берет на себя государь и государственная власть, а «земля» живет по-христиански, внутренней правдой.

При таком отношении к государству понятно, что именно в России явились видные теоретики анархизма Михаил Бакунин, князь Кропоткин, граф Лев Толстой. Многие толки старообрядцев и многие русские сектанты ненавидят государство и являются сторонниками анархизма, во имя свободы, присущей русскому человеку, против подавления ее государством или обществом, против мещанства, т.е. против буржуазного умонастроения и строя жизни, во имя достоинства индивидуальной личности.

Михайловский был противником разделения труда в общественной жизни; он боялся крайней специализации и возникающего вследствие нее обеднения личности; идеалом его была многосторонняя личность. В начале большевистского режима воспитание детей и юношей именно и руководилось этой целью, но впоследствии большевистское правительство вступило на противоположный путь поощрения крайней специализации, понимая, что в тоталитарном государстве подчинить личность коллективу легче всего, имея дело с узкими специалистами. Наоборот, Михайловский и с особенной силой Бердяев ставят индивидуальную, единственную, т.е. неповторимую и незаменимую по своей ценности, личность выше общества.

Презрение к мещанству – в высшей степени характерная черта русского общества, именно презрение к буржуазной сосредоточенности на собственности, на земных благах, на том, чтобы «жить как все», иметь хорошую обстановку, платье, квартиру. Герцен, Достоевский, Л. Толстой, повидав жизнь Западной Европы, с отвращением описывают мещанский характер ее. Иванов-Разумник  написал трехтомный, весьма обстоятельный труд «История русской общественной мысли. Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни Х1Х века». Термин «мещанство», – говорит Иванов-Разумник, – идет от Герцена, который разумеет под ним коллективную посредственность, умеренность и аккуратность, ненависть к яркой индивидуальности.

Свобода духа, искание совершенного добра и в связи с этим испытание ценностей ведут к тому, что у русского народа нет строго выработанных, вошедших в плоть и кровь форм жизни. Самые разнообразные и даже противоположные друг другу свойства и способы поведения существуют в русской жизни. Бердяев выразительно подчеркнул эту особенность русского народа. «Два противоположных начала, говорит он, легли в основу формации русской души: природная, языческая дионисическая стихия и аскетически монашеское православие. Можно открыть противоположные свойства в русском народе:

  • деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность;
  • жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость;
  • обрядоверие и искание правды;
  • индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм;
  • национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность;
  • эсхатологически мессианская религиозность и внешнее благочестие;
  • искание Бога и воинствующее безбожие;
  • смирение и наглость;
  • рабство и бунт». 

Можно утверждать, что русская идея есть идея сердца. Она утверждает, что главное в жизни есть любовь и что именно любовью стоится совместная жизнь на земле, ибо из любви родится вера и вся культура духа. Эту идею русско-славянская душа, издревле и органически предрасположенная к чувству, сочувствию и доброте, восприняла исторически от христианства; она отозвалась сердцем на Божие благовестие, на главную заповедь Божию и уверовала, что «Бог есть любовь»

О доброте, ласковости и гостеприимстве, а также и о свободолюбии русских славян свидетельствуют единогласно древние источники, и византийские, и арабские. Русская народная сказка вся проникнута певучим радушием. Русская песня есть прямое излияние сердечного чувства во всех его видоизменениях. Русский танец есть импровизация, проистекающая из переполненного чувства. Первые исторические русские князья – суть герои сердца и совести (Владимир, Ярослав, Мономах). Первый русский святой (Феодосий) есть явление сущей доброты. Духом сердечного и совестного созерцания проникнуты русские летописи и наставительные сочинения: Божии дары, история и природа сделали русского человека таким. В этом нет его заслуги, но этим определяется его драгоценная самобытность в сонме других народов. Этим определяется и задача русского народа: быть таким со всей возможной полнотой и творческой силой, блюсти свою духовную природу, не соблазнятся чужими укладами, не искажать своего духовного лица искусственно пересаживаемыми чертами и творить свою жизнь и культуру именно этим духовным актом.

Доброта русского народа во всех слоях его высказывается, между прочим, в отсутствии злопамятности. «Русские люди, – говорит Достоевский,– долго и серьезно ненавидеть не умеют». Нередко русский человек, будучи страстным и склонным к максимализму, испытывает сильное чувство отталкивания от другого человека, однако при встрече с ним, в случае необходимости конкретного общения, сердце у него смягчается и он как-то невольно начинает проявлять к нему свою душевную мягкость, даже иногда осуждая себя за это, если считает, что данное лицо не заслуживает доброго отношения к нему. Достоевский высоко ценит жалостливость русского народа, выражающуюся в том, что простой народ относится к преступникам как к «несчастным» и стремится облегчить участь их, хотя и считает их заслуживающими наказания.

Златовратский хорошо объяснил это поведение народа. Без всяких философских теорий народ сердцем чует, что преступление есть следствие существовавшей уже раньше порчи в душе человека, и преступный акт есть яркое обнаружение вовне этой порчи, само по себе уже представляющее «кару» за внутреннее отступление от добра.

Достоевский любит указывать на то, как русские солдаты проявляли доброту на войне – в отношении к неприятелю. Во время Севастопольской кампании, пишет он, раненых французов «уносили на перевязку прежде, чем своих русских», говоря: «Русского-то всякий подымет, а французик-то чужой, его наперед пожалеть надо». «Разве тут не Христос, и разве не Христов дух в этих просто душных и великодушных, шутливо сказанных словах?» И во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. солдат кормит измученного в бою и захваченного в плен турка: «Человек тоже, хоть и не хрестьянин».

Корреспондент английской газеты, видя подобные случаи, выразился: «Это армия джентльменов». Пушкарев в своей статье о большом диапазоне добра и зла в русском народе приводит ценные цитаты о поведении русских на войне из книг англичан – профессора Пэрса, Мэкензи Уоллеса и Альфреда Нокса. Пэрс пишет о «простой доброте русского крестьянина». «Эти качества подлинного русского народа займут свое место среди лучших факторов будущей европейской цивилизации». То же пишет и Уоллес: «Нет класса людей на свете более добродушного и миролюбивого, чем русское крестьянство».

Солдаты Советской Армии нередко вели себя отвратительно – насиловали женщин, грабили все, что нравилось им. Не только солдаты, даже и офицеры отнимали у всех часы. Интересно, однако, наблюдение профессора психологии Братиславского университета в Словакии. Он встретил Советскую Армию в деревне, где жили его родители, и близко наблюдал поведение русских солдат. «Они ведут себя, как дети,– говорил он,– награбят много часов, а потом и раздают их направо и налево».

Доброта – одно из основных свойств русского народа; поэтому даже и бесчеловечный режим Советской власти не искоренил ее. Об этом свидетельствуют иностранцы, наблюдавшие жизнь в СССР. Австрийский немец Отто Бергер, бывший в России в плену в 1944–1949 гг., написал книгу «Народ, разучившийся улыбаться». Он говорит, что, живя вблизи Можайска, пленные поняли, «какой особый народ русский. Все рабочие, а особенно женщины, относились к нам как к несчастным, нуждающимся в помощи и покровительстве. Иногда женщины забирали нашу одежду, наше белье и возвращали все это выглаженным, выстиранным, починенным. Самое удивительное было в том, что сами русские жили в чудовищной нужде, которая должна была бы убивать в них желание помогать нам, их вчерашним врагам».

Доброта русского человека свободна от сентиментальности, т.е. от наслаждения своим чувством, и от фарисеизма: она есть непосредственное приятие чужого бытия в свою душу и защита его, как самого себя. Л. Толстой в «Анне Карениной» превосходно изобразил характер князя Щербацкого, непосредственно доброго человека, и его насмешливое отношение к пиетизму мадам Шталь. Дочь его, Кити, говорит Вареньке, воспитаннице госпожи Шталь: «Я не могу иначе жить, как по сердцу, а вы живете по правилам. Я вас полюбила просто, а вы, верно, только затем, чтобы спасти меня, научить меня!» «Жизнь по сердцу» создает открытость души русского человека и легкость общения с людьми, простоту общения, без условностей, без внешней привитой вежливости, но с теми достоинствами вежливости, которые вытекают из чуткой естественной деликатности. «Жизнь по сердцу», а не по правилам выражается в индивидуальном отношении к личности всякого другого человека. Отсюда в русской философии вытекает интерес к конкретной этике в противовес к законнической этике. Примером может служить «Оправдание добра» Вл. Соловьева, книга Вышеславцева «Этика Фихте», Бердяева «Назначение человека», Н. Лосского «Условия абсолютного добра».

У русских и у всех славян высоко развито ценностное отношение не только к людям, но и ко всем предметам вообще. Это выражается в славянских языках в обилии уменьшительных, увеличительных, уничижительных имен. Уменьшительные имена, выражающие чувство нежности, особенно распространены и разнообразны. Велико богатство их ля личных имен: Иван – Ваня, Ванечка, Ванюша; Мария – Маня, Маша, Манечка, Машенька, Машутка. Многие не личные имена могут приобретать форму ласкательную, уменьшительную, увеличительную, уничижительную, например дом – домик, домище, домина, домишко. Уменьшительно-ласкательные имена могут быть образованы весьма различными способами, например головка, головушка, камешек, кораблик, кружок, чемоданчик, волосок, волосочек. Не только от существительных, и от других частей речи существуют ласкательно-уменьшительные формы, например прилагательные миленький, рад-радешенек, наречия – рядышком, прямехонько.

У положительных качеств бывает нередко и отрицательная сторона. Доброта русского человека побуждает его иногда лгать вследствие нежелания обидеть собеседника, вследствие желания мира, добрых отношений с людьми во что бы то ни стало. Русские крестьяне лгут иногда из любезности, говорит Легра, ссылаясь на наблюдения Г. Нормана. Надо заметить еще, что источником лжи русского человека может быть слишком большая живость воображения, о которой будет сказано. в главе «Даровитость русского народа». О русском вранье Достоевский написал целую статью, очень насмешливую: «У нас,– говорит он,– в огромном большинстве лгут из гостеприимства. Хочется произвесть эстетическое впечатление в слушателе, доставить удовольствие, ну и лгут, даже, так сказать, жертвуя собою».

Крайности характера и страстность русских

В русском человеке явно бросается в глаза страстность натуры, об этом хорошо написал А. К. Толстой:

Коль любить, так без рассудку,
Коль грозить, так не на шутку,
Коль ругнуть, так сгоряча,
Коль рубнуть, так уж с плеча!
Коли спорить, так уж смело,
Коль карать, так уж за дело,
Коль простить, так всей душой,
Коли пир, так пир горой!

В.Ключевский крайности натуры связывал с климатом: «В одном уверен великоросс – что надобно дорожить ясным летним рабочим днем, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда и что короткое великорусское лето умеет еще укорачиваться безвременным нежданным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и впору убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму. Так, великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс, но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии».

Прямо противоположная точка зрения у И. Солоневича: «Ни климат, ни география здесь не играют никакой роли. Ни реки, ни горы, ни моря не играют никакой роли. Но факт существования национальных особенностей не может подлежать никакому добросовестному сомнению». И действительно: немцы, переселившись в Россию, не приобрели русского национального характера, и каждый, кто работал с ними замечал национальное различие. Русские в работе по сравнению с немцами склонны к штурмовщине, и это, к сожалению, сопряжено с «отлыниваем» от работы, спадами, ленью. Немец же работает ровно и постоянно, производя на русского человека впечатление неторопливой машины. Наверно, можно и совместить точки зрения В.Ключевского и И.Солоневича, сказав, что не климат определил черты национального духа, но природные условия как бы огранили, усилили национальные черты: «Своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось». Н. О. Лосский в своей работе «Характер русского народа» описывает максимализм и экстремизм русских, и приводит в пример фанатизм старообрядцев, самоотверженность воинов, страсть и волю народников, эсеров и большевиков, лихость казаков, неистовость Белинского, Стасова, Салтыкова-Щедрина, Аксакова, Л. Толстого. Н. Лосский и обломовщину, и лень объясняет стремлением к совершенству и чрезмерной чуткостью ко всяким недочетам своей и чужой деятельности: «Отсюда часто возникает охлаждение к начатому делу и отвращение к продолжению его, обломовщина есть во многих случаях оборотная сторона высоких свойств русского человека». Он же приводит мнение Грахама об экстремизме русских: «Русские – вулканы, или потухшие, спокойные, или в состоянии извержения».

Экстремизм русской натуры – из крайности в крайность, все или ничего, – имеет колоссальное значение. И негативные крайности натуры могут усугубляться особой верой. По мнению философа А. Ф. Лосева, религиозные направления могут быть началом своих особенных извращений: «Католицизм извращается в истерию, казуистику, формализм и инквизицию. Православие, развращаясь, дает хулиганство, разбойничество, анархизм и бандитизм». Стало общим местом упоминание о том, что русские не могут быть честными, они или святые или жуткие грешники, или Алеша Карамазов, или Смердяков, или сверхпорядочный человек, или хулиган. Бывает, что это один и тот же человек. Владимир Соловьев в молодые годы доходил до такого уровня борьбы с религией, что свалил и топтал крест на кладбище, а затем стал очень верующим человеком. Митрофанушка Фонвизина списан с будущего президента Академии художеств А. Оленина, который столь устыдился себя в комедийном образе, что стал одним из образованнейших людей того времени.

Постоянным стало рассуждение о недостатке среднего уровня культуры у русских, что требует необходимости дисциплины русскому человеку. Действительно, когда крепким волевым натурам придается смысл и цель, дисциплинируется и собирается в кулак мощь и воля, то получаются великолепные образцы человека – чудо-богатыри Суворова, петровская дружина, рыцари из кованой стали Александра I, народники. Чем выше образец совершенства, притягивающий русского, тем сильнее желание и воля к достижению его. И это весьма положительное качество, поскольку русский не останавливается на лестнице ценностей на ступенях нужды, пользы, увлечений – для него важны настоящие святыни, да и они выстраиваются в блистательный ряд. Это качество говорит и о живости нации, и о ее удивительной жизнеспособности – ведь после каждой катастрофы Россия возрождалась еще более крепкой. Ради самого святого – родины, веры, друга – русские шли на самопожертвование, терпели невероятные лишения. И здесь стоит вспомнить и ратников Куликова поля, и патриарха Гермогена с нижегородским ополчением, и героев последней Отечественной войны.

Интересно, что сами катастрофы прямо связаны с ослаблением национальной шкалы ценностей, их привлекательности. Как только мы перестаем ими «гореть», так история нас наказывает катастрофой. Поблекшее православие с требодателями-священниками привело к тому неверию, которое разгромило и церковь, и потрясло страну. Наказание следует за утерей страстности и веры в святыни моментально. Утеря веры в «светлое будущее», погрязание в «вещизме» привело к краху коммунистического режима и большим страданиям народа. Выживают только те народы, которые истово защищают свои ценности – другие пропадают. Страстность по отношению к высшим идеалам – гарантия жизни народа.

Страстность по отношению к высшим ценностям культуры приводит русский народ к тому, что чужое русскими легко осваивается и становится своим. Вспомним, что православие пришло из враждебной Руси Византии. Однако сделав выбор религии в пользу православия, русские так основательно делали своей религию, что сегодня сказать «православный» означает вызвать реакцию «русский». Похоже было и с марксизмом. Высший итог развития европеизма – марксизм рождался в русофобской оболочке. Тем не менее, он стал особо русским, и сегодня говорить о судьбах научного коммунизма, значит, говорить о его русском варианте. И после освоения каждая идея как бы исследуется на прочность, на разрыв, поскольку русский вариант ее существования подразумевает распространение и углубление идеи до крайних пределов. В этой постоянной экспериментальной обстановке вырабатываются жизнетворные стороны идеи, выясняются границы применения. И нередко жизнеспособная идея доводится до ее высшего воплощения. И Н. Лосский называет такие примеры для своего времени – чистота в больницах, лучшее полотно, местное самоуправление. Можно добавить и космические исследования и аппараты, авиацию, танки, суда на подводных крыльях, экранопланы, балет и т.п.

Возможности и значение народа измеряются, как известно, не численностью, а тем, что они дают человечеству. Достаточно вспомнить сравнительно немногочисленных греков и вспомнить, какое громадное наследие оставили они человечеству своим искусством и философией. И это наследие, в первую очередь, включает не просто самобытные черты, но высшие мировые достижения. Честь древних греков составляет Сократ, а не многочисленная толпа «несократов», приговорившая его к смерти. Значение любого народа в науке, допустим, математике, измеряется не тем, что все люди этого народа знают начальную арифметику, оно измеряется тем, на какие высоты математики взлетели высшие и лучшие математики этого племени. И тогда понятно, что русская тяга к максимально высшим образцам дает возможность не только объяснить феномен русской литературы или философии, святых старцев или шахматные достижения, но дает возможность счесть русский народ великим народом и дает надежду, что он и останется великим.

В начале своего правления М.С.Гор6ачев неоднократно повторял полюбившееся ему английское выражение: «У Англии нет постоянных друзей, есть постоянные интересы». И к России он пытался приложить этот принцип – нет друзей, есть интересы. И за этим выражением стояла некая историческая реальность – русский народ пытался дружить, а с ним искали близких отношений из выгоды, из интереса, ибо он мог дать нефть, оружие, кредит, и т.д., и т.п. Поскольку дружба возможна только взаимная, то русский народ получался обманутым Иванушкой-дурачком. Как известно, болгары со стороны русского народа встречали всемерную дружескую помощь, и все же и в первую, и во вторую войну оказывались в антирусском лагере. Вот слова митрополита Вениамина (Федченкова): «Однажды я в магазине встретил болгарина офицера и говорю ему с откровенным упреком:

– Как же это вы, братушки-славяне, которых Россия освободила своей кровью от турецкого ига, теперь воюете против нас?
– Мы, – совершенно бесстыдно ответил мне по-болгарски упитанный офицер, – реальные политики!

То есть, где выгодно, там и служим. Противно стало на душе от такого бессердечия и огрубелости!». И о других друзьях-славянах пишет митрополит, о чехах-легионерах, воевавших с адмиралом Колчаком в Сибири, воротившихся домой не с пустыми руками, а с русским золотом, и по всем большим городам Чехословакии были торговые магазины легионеров.

Можно предположить, что и Горбачеву показалось умным быть «политиком-реалистом», с выгодой, без друзей, но с интересом. Такая политика вела к вероломству, он стал предавать дружественные страны (Кубу, Ирак), друзей страны (Хонекера), свою страну (чего стоят его договоры с американцами и передача шельфа на восточных берегах), партию и ближайших сподвижников. Оказалось, что без принципов и ценностей не остается ни интересов, ни выгоды. На Западе давно известна доктрина человеческих отношений, гласящая, что к человеку выгодно (полезно) относиться по-человечески. Если угодно, совесть – выгодна, и крах политической карьеры М.Горбачева прямо связан с тем, что он отошел от русского максимализма, приводящего к ведущей роли нравственных ценностей.  И тогда он стал «лучшим немцем», почти что американцем, лауреатом Нобелевской премии мира, но перестал быть уважаемым русским человеком. В России невыгодно быть человеку без принципов, без максимализма принципов, без самоотвержения в защите идеалов. Иногда даже лучше «претерпеть», как это однажды проделал В. Ельцин своей борьбой за справедливость и против привилегий. Думается, эта сторона вопроса была не последней в поддержке Ельцина на президентских выборах.

Итак, русский максимализм и страстность носят потенциально положительный характер, обеспечивают и показывают жизнеспособность нации, но в то же время отбрасывают немалую «тень» недостатков, приводят к катастрофичности истории.

 

Окончание:   Русский менталитет в объективе. Часть 2

 
У нас самодержавие значит, что в России все само собою держится.
Петр Вяземский
Можно благоговеть перед людьми, веровавшими в Россию, но не перед предметом их верования.
Василий Ключевский